Так и случилось, что каждый день мы по два часа пахали на Капитана. Я мрачно подметила, что он охотно гонял нас, хотя вообще-то мы делали ему одолжение. На второй неделе мы уже не пили чаю — сгущенки у него почти не было, и он считал, что неудобно пить чай, когда он не может предложить Крику молока. Я была бы рада посидеть, отдохнуть под любым предлогом. Когда тебе четырнадцать и ты быстро растешь, как я в то лето, ты просто выдыхаешься. Но Крик с Капитаном, судя по всему, считали меня отсталой, поскольку я не понимала их хваленых шуток. Не хватало только, чтоб они сочли меня физически убогой!
Все шло сикось-накось в то лето, одно получилось удачно: мои нездоровья начались (конечно, через год после сестрицыных) в воскресенье утром, еще дома, и платье я сразу просидела. Мама разрешила притвориться, что я больна. А что сделаешь? Я бы не успела постирать его и погладить.
Бабушка не отставала:
— Что это с ней? С виду совсем здоровая, просто не хочет Бога славить.
И еще так:
— Была б она моя, я бы уж ей всыпала! Мигом бы одумалась.
Я боялась, что мама признается, в чем дело, но она меня не выдала. Каролина, и та старалась утихомирить бабушку. Не знаю, что уж наша старушенция сказала своим старым подругам, но меня она долго и слащаво спрашивала, как здоровье, и телесное, и духовное. Духовное было примерно такое, как у трехдневного трупа, но я не собиралась в этом признаваться, и старые зануды молились обо мне по пятницам.
Я часто думала о том, какой месяц — хуже всего. Зимой я выбирала февраль. Мне казалось, Бог потому и укоротил его на несколько дней, иначе бы люди не выдержали. Декабрь и январь — холодные и мокрые, но, в конце концов, у них такое право. А вот февраль просто вредный. Он знает, что ты выдохлась. Рождество прошло, до весны жить и жить. А этот февраль начнет с приличных деньков, и только ты разнежишься, как кошка, когда проснется, — блямц! — он и даст тебе прямо в брюхо. И не молнией, как в сентябрьских грозах, а просто тык-тык-тык. Наглый месяц, хуже некуда. Разве что август.
Иногда мне казалось в августе, что Бог накрыл стеклянной крышкой курящийся залив. Целый год нас мотал ветер, теперь не хватало воздуха. Над водой была просто какая-то мокрая вата. Я начинала молиться о грозе, совсем задыхалась.
Февраль еще давал нам хоть как-то отдохнуть, август — какое там! Вставали мы все раньше и, в конце концов, начинали жизнь с вечера. Мы с Криком спали позже отца, он никогда не ложился, пока не расставит ловушек и вернется с ловли, но все-таки просыпались затемно, чтобы наловить крабов в морской траве, пока солнце не выгонит нас на сушу.
Я слабо надеялась, что Капитан, который долго не жил на острове, из-за жары будет меньше работать. Но Крик с ним договорился.
— Мы рано идем с ловли, очень уж жарко по утрам, — болботал он. — Может, зайти сюда, больше сделаем за день.
— Я до обеда не могу, — сказала я. — Мама не пустит.
— Да брось ты, Лис, — сказал Крик. — Полопаешь в одиннадцать. Всего ничего, минут десять.
— Мы не лопаем, а едим, — сказала я. — Так быстро не управлюсь. И потом, у меня есть домашние обязанности.
— В общем, к двенадцати будем, — весело сообщил Крик.
Я бы с удовольствием его задушила. Это представить, четыре с половиной часа надрываться ни за грош! Да. Ни за грош. Даром.
Капитан был в восторге, что ему. Одно полегче — трудились мы в доме, а не на солнце. Хозяин наш делился вслух всякими замыслами, что мы успеем сделать до начала занятий. Я ухитрялась сбегать в начале пятого — врала, что нужна маме. Вообще-то мне надо было успеть до ужина на почту. Лучше бы я не успела, а то ответ пришел. Я кинулась в самый конец острова, на мое бревно, села и кое-как открыла конверт дрожащими руками.
