Яковлев А. Сумерки полностью

И до эпохи большевизма народу не было сладко. В XVI веке Россия воевала 43 года, в XVII — 48, в XVIII — 56, в XIX веке — более 30. В XX веке редкий год был мирным. И до сих пор во­юем. Эта трагедия России не могла не оставить своего тяже­лейшего следа в психологии народа, в его генетическом фон­де, в самом сознании людей, привыкших к рабству и свык­шихся с постоянной и разрушительной военизацией сознания.

Авторитарное сознание — болезнь опасная. Не настиг бы нас снова страх, который держал общество в своих когтях многие годы. Мы, русскоазиаты, привыкли радоваться беско­нечному великодушию власти: не посадили в тюрьму — ра­дуемся, не выгнали из квартиры — бьем поклоны, выдали заработанные тобой же деньги — снова восторгаемся, не из­били в милиции — восхищаемся. Приказали снова петь гимн партии большевиков, опять же радуемся — все же не похо­ронный марш. Впрочем, по истокам своим — похоронный. Быстро привыкаем к унижениям человеческого достоинства и нарушениям прав личности, привыкаем к хамскому пове­дению чиновников. И радуемся, что не тебя, а других оскор­били и облили навозной жижей.

Такова психологическая инерция затянувшегося духовно­го рабства. Подобная психология — питательная почва для продолжения гражданской войны, порожденной контррево­люцией 1917 года. Хотя на рубеже веков она обрела другие формы — бюрократического произвола, компроматного до­носительства, грабежа народа чиновничеством, роста фаши­стского экстремизма.

Сегодня локомотивом авторитарной тенденции является номенклатурно-чиновничий класс, заменивший КПСС. Но­менклатура, вышедшая в основном из рядов социалистиче­ской реакции, упорно стремится к «легитимному авторита­ризму». Она удобно пристроилась к демократическим про­цедурам. Является вдохновителем постоянного реакционного наката на завоеванные свободы.

Как я уже писал, властной номенклатуре свобода челове­ка и гражданское общество враждебны по определению. Во всем мире так, но в странах развитых демократий законы укоренились в такой мере, что бюрократический аппарат вы­нужден считаться с ними. У нас в законах тьма лазеек для тех, кто творит беззакония. Обратите внимание, читатель, что почти все вновь принимаемые законы как бы нанизаны на чиновника, без него — ни шагу. Конституция постепенно перестает быть высшим законом прямого действия, ими ста­новятся инструкции ведомств, противоречащие Конститу­ции.

Планомерную и целенаправленную работу ведет чиновни­чество против независимости средств массовой информации. В свое время мне лично, причем задолго до Перестройки, стало ясно, что самым эффективным лекарством против об­щественных деформаций может быть свобода слова, с чего и начала свой путь Реформация. Убежден, что только на осно­ве свободной и правдивой информации общество в состоя­нии разобраться: где жизнь, а где иллюзии; где реальные проблемы, а где праздное жонглирование словами или ци­ничная демагогия; где компетентная работа ума, а где раз­гильдяйство и безответственность; где творческое развитие науки и культуры, а где приспособленческие и пустые упражнения без воздуха и света; где честное стремление слу­жить народу, а где грязная драка за власть.

В серебряные годы Перестройки демократическая печать начала дышать животворящим воздухом свободы, активно расчищала выгребные ямы режима деспотии. Прекрасное время, смелые и честные журналисты, результаты историче­ской ценности.

Многое сломалось, когда пришел дикий рынок. Журна­листика попала в условия, когда ею снова помыкают, а мас­теров пера и слова покупают. Появились журналисты, гото­вые перестраиваться хоть каждый день. Они приобщились к практике компроматов — доносов образца 1937 года, заказ­ных статей и передач. Добро и Зло, Правда и Ложь, Свобода и Бесправие стали, как и при большевиках, предельно ди­алектичными. Они легко переходят одно в другое. Очень неловко смотреть на прижатые хвосты некоторых бывших демократов, в свое время размахивавших томагавками над головами тех, кто казался им недостаточно радикальным. Предав сегодня великое дело свободы слова, они же потом начнут громко стенать, изображая вселенское горе, которое сами же сотворили. Но плаксивое нытье по поводу угасаю­щей свободы слова — всего лишь повизгивание угасающей совести.