Конечно, экономические трудности возникли не в феврале 1917 года. Они коренились в разрушительной войне, но общественное мнение списывало их на нераспорядительность новых властей. То же самое происходит и сегодня. На смену демократической эйфории пришли разочарования, новая власть быстро теряла свою недавнюю популярность. Необъяснимую политическую близорукость проявила и развивающаяся национальная промышленная и банковская буржуазия. Экономическая некомпетентность демократической власти вела революцию к гибели, а страну — к катастрофе.
Второе. Одним из основных требований революции было заключение демократического мира. Но генералитет, промышленные круги не хотели упускать тех выгод, которые могли получить страны-победительницы. Эти социальные группы, равно как и само Временное правительство, упорно не замечали тот очевидный факт, что военно-политическое напряжение в России достигло запредельной черты. Они надеялись, что победоносное окончание войны снимет многие политические и экономические проблемы. Где тут были иллюзии, а где реальный расчет, сказать сегодня трудно. Но так или иначе, Временное правительство не сумело оседлать проблему. Конечно, оно не могло пойти по пути предательства, как это сделал Ленин, заключив Брестский мир, но и оказалось не в состоянии найти достойный выход из сложившейся обстановки. Союзники России по войне тоже не смогли трезво оценить положение и проявили трагическую недальновидность.
Третье. Крестьянство России надеялось, что революция быстро решит застарелые проблемы деревни. Однако оно получило лишь смутные обещания, касающиеся подготовки аграрной реформы, суть которой сводилась к ликвидации помещичьего землевладения. Но крестьянство устало ждать. К осени 1917 года, еще до октябрьского переворота, Россию охватили стихийные крестьянские бунты. Захват помещичьих земель и разгромы поместий приняли массовый характер, подчас варварский. Растаскивались бесценные предметы искусства, художественные полотна, старинная утварь, богатейшие библиотеки сжигались вместе с усадьбами. Дикая стихия вскачь неслась по России.
Лидеры Февральской революции так и не поняли всей глубины крестьянского вопроса. Более того, они отменили законы, связанные с развитием фермерства. Помутнение рассудка было очевидным. Отними, раздели, пропей — вот они, этапы «большого пути» к разрушению страны.
Четвертое. Не получили должного удовлетворения от революции многочисленные народы, населявшие Россию. Естественно, что революция дала мощный толчок развитию национального самосознания, но лидеры февральской демократии не сумели создать убедительной национальной программы. В то же время яростную кампанию за самоопределение народов вели большевики. В результате они получили поддержку, прежде всего в феодальной элите национальных районов, хотя понятно, что для большевиков принцип самоопределения был лишь лозунгом, а не нормой реального права. Придя к власти, они осуществили такую национальную политику, которая пресекла все попытки народов Российской империи использовать свое право на самоопределение, равно как умертвила и возможности добровольного объединения народов на демократических принципах. Февральская революция, таким образом, и здесь ошиблась.
Пятое. Революция открыла уникальную перспективу свободного развития России. Временное правительство сделало немало для демократизации страны. Оно осуществило политическую амнистию, сделало шаги к установлению 8-часово- го рабочего дня, провозгласило политические свободы, полную веротерпимость. Свобода слова и собраний стала реальностью. В послефевральские месяцы 1917 года необычайно быстро росли профессиональные союзы.
Встает мучительный вопрос, не менее актуальный и сегодня: почему же всего через несколько месяцев, уже осенью 1917 года, демократия, рожденная Февральской революцией, была сметена контрреволюционным переворотом? Как мне представляется, самая большая беда, которая настигла Февральскую революцию, состояла в том, что Россия была не готова к одномоментному повороту такого качества, как кардинальная смена общественного и государственного устройства, особенно в условиях военной разрухи. Люди, обессиленные войной, гибелью кормильцев, нищетой, ожесточались, становились все более безразличными к чужому горю и чужой боли. Оставалась только надежда на чудо. И здесь лежит разгадка восприимчивости к разрушительной идеологии революционаризма, в том числе и большевистской идеологии насилия.
