Подполковнику Петрову Владимиру Николаевичу сорок четыре года. Двадцать восемь из них он кровно связан с армией, со службой в войсках противовоздушной обороны. Он сам был летчиком, связистом, политработником и наконец стал преподавателем военной академии, где служит и по сей день.Шесть повестей, составляющих его новую книгу, рассказывают о сегодняшней жизни Советской Армии. Несомненно, они сыграют немалую роль в воспитании нашей молодежи, привлекут доброе внимание к непростой армейской службе.Владимир Петров пишет в основном о тех, кто несет службу у экранов локаторов, в кабинах военных самолетов, на ракетных установках, о людях, главное в жизни которых — боевая готовность к защите наших рубежей.В этих повестях служба солдата в Советской Армии показана как некий университет формирования ЛИЧНОСТИ из ОБЫКНОВЕННЫХ парней.Владимир Петров не новичок в литературе. За пятнадцать лет им издано двенадцать книг.Одна из его повестей — «Точка, с которой виден мир» — была отмечена премией на конкурсе журнала «Советский воин», проводившемся в честь пятидесятилетия Советских Вооруженных Сил; другая повесть — «Хорошие люди — ракетчики» — удостоена премии на Всероссийском конкурсе на лучшее произведение для детей и юношества; и, наконец, третьей повести — «Планшет и палитра» — присуждена премия на Всесоюзном конкурсе имени Александра Фадеева.
Возвращаясь из школы, Даня, как обычно, бросил сначала во двор портфель, потом перелез через ограду, сложенную из старого ракушечника. Поднял портфель и удивленно вытаращил глаза: на крыльце стояли сапоги! Громадные, начищенные до синевы и еще совсем новые. Над крыльцом витал крепкий запах кожи и сапожной ваксы, чуть-чуть отдающий керосином.
Даня с удовольствием втянул носом необычный запах и осторожно провел пальцем по круглому и сверкающему сапожному носку. На головке осталась матовая полоса, а палец оказался совершенно чистым. И тогда Даня понял, что эти сапоги не дяди Мишины: дядя Миша приезжал всегда в грязных сапогах, а если и чистил их, то чистил плохо.
Чьи же это сапоги?
Они могли принадлежать только незнакомому человеку. Может быть, какому-нибудь дальнему родственнику. Курортники-«дикари» в счет не шли: была уже поздняя осень, да и где это видано, чтобы курортники приезжали в сапогах?
А вдруг нашелся отец?! От этой неожиданной, потрясающей мысли Даня испуганно вздрогнул и даже присел на ступеньку. В самом деле, а вдруг… Хотя бабушка и говорила, что Данин отец непутевый и пропащий, что пропал он совсем и навсегда, но ведь чего только не случается. Нашелся же в прошлом году у Витькиной матери родной брат, который считался «без вести пропавшим» в войну. А вот через газету нашелся. Почем знать, может, и тут было какое-нибудь объявление в газете.
Вообще-то Даня не любил своего отца. Что это за отец, который все время где-то прячется и не пришлет даже открытки ко дню рождения? Но все равно взглянуть на него не мешало бы. А если он тут останется на несколько дней — показать его ребятам, всему классу. Не знакомить, а просто показать: «Вон идет мой отец». И чего-нибудь такое наврать, насчет Арктики, например, или Камчатки. А то надоело, что все его называют «бабушкиным сыном». Хотя это, конечно, и правильно.
Стоит ли заходить в дом? Может, лучше пойти погонять футбол до вечера, дождаться бабушки, и уж тогда пусть она сама все решает? Но ведь сегодня бабушка ушла на суточное дежурство.
На цыпочках Даня поднялся к порогу, приоткрыл дверь в сенцы и изумленно присел: прямо перед его носом на стене висела большая офицерская шинель с блестящими пуговицами и суконными зелеными погонами. Сосчитал звездочки: по три на каждом — старший лейтенант! Гость, да еще какой!
Он сидел в большой комнате, которую бабушка называла горницей, и брился перед старым настенным зеркалом. Электробритва шумела, и он, наверно, не услыхал, как Даня поздоровался, а увидел его в зеркале и обернулся.
— A-а, Даня пришел! Подожди, я сейчас.
«Откуда он меня знает?» — с приятным удивлением подумал Даня и присел на скамейку прямо у порога, положив на колени портфель. Он чувствовал себя стесненно и нерешительно, будто явился в гости, а не к себе домой.
Электробритва была красивая, с красным шнуром, только очень уж стрекотала. Как вентилятор в кафе «Волна». И еще Дане понравилась рубашка с погончиками («Вот бы и мне такую! Самая командирская форма для «Зарницы»).
— Ну давай знакомиться, — сказал офицер, закончив бритье и укладывая бритву в футляр. — Меня зовут Леонид Кузьмич, а хочешь — называй дядя Леня. Как тебе понравится.
— Нет, — сказал Даня. — Мне больше нравится «товарищ старший лейтенант». Можно так?
— Конечно, можно! — рассмеялся Леонид Кузьмич. — Но нежелательно. Ведь я теперь ваш жилец. И лучше нам называть друг друга по имени. Разве звучит, если я буду называть тебя не Даня, а «товарищ пионер»?
— Да, — согласился Даня. — Не звучит. Но у меня ведь тоже звание есть. Юнармейское — «сержант». Видите, нашивка на рукаве? Я в «Зарнице» командир взвода.
— Вот как? Это хорошо. Значит, у нас с тобой наверняка получится командирский контакт. Как ты считаешь?
— Конечно, получится, — сказал Даня и подумал, что во всем этом наверняка будет и некоторое неудобство: жить рядом со старшим по званию не очень-то вольготно. — Разрешите мне раздеться, товарищ старший лейтенант?
— Раздевайся, сержант. И приступай к обеду. Бабушка сказала, что борщ и курица в холодильнике, в прихожей.
— Мы их называем сенцы.
— Ну, значит, в сенцах. Разогревай обед и действуй. Я уже пообедал в столовой. Выйду во двор, покурю.
Раздеваясь, Даня с неодобрением косился на старшего лейтенанта, который расхаживал по комнате в шлепанцах и в каких-то пестрых носках. Все это здорово не вязалось, не соответствовало зеленым брюкам галифе и вообще ужасно портило военную внешность нового жильца.
— А почему ваши сапоги на крыльце?
— Проветриваются. Я их только что почистил.
— А я бы свои сапоги не снимал, — сказал Даня. — Я бы ходил в них все время.
— Не думаю, — усмехнулся Леонид Кузьмич. — Военные сапоги штука, брат, тяжелая. Да еще попробуй полазь в них по горам. Ноги потом гудят.
— А зачем вы лазаете по горам?
— Служба.
