У подельников была одна защитница на троих, которой на вид было, примерно, тридцать лет. Она им нравилась, и они думали о ней, прежде всего как о женщине, а не как о защитнице. По этой причине каждый из них невольно краснел, когда она близко наклонялась и шепотом задавала уточняющие вопросы перед судебным заседанием, обдавая приятной парфюмерией, от запаха которой они успели отвыкнуть в тюрьме, и что их возбуждало неимоверно. Молодые люди на суде запоминали в подробностях ее запах и очертания умопомрачительных женских форм, чтобы потом среди ночи в спящей камере легко вспомнить ее и с наслаждением мастурбировать, мастурбировать, мастур- бировать… Из-за такой желанной и манящей женщины они не могли серьезно думать и говорить о защите. Совсем другие чувства теперь вызывали у друзей потерпевшие девочки. На суде жертвы при дневном свете казались особенно некрасивыми и простоватыми в своей неказистой одежде. Девушки сидели с опущенными головами и иногда шептались между собой и прилагали нарочитые усилия, чтобы казаться очень серьезными и несчастными. Создавалось едва уловимое ощущение, что девочки довольны тем обстоятельством, что их невинность нарушили именно красивые и спортивного вида молодые люди. Ребятам, напротив, было неловко и совестно именно перед женской публикой на суде, но особенно перед красивой защитницей, что их судят за изнасилование невзрачных и неинтересных девчонок, на которых они в иной ситуации не обратили бы внимания. Родители мальчиков делали сердитые и угрожающие гримасы, глядя на своих детей оболтусов на скамье подсудимых, когда видели, что те давятся от смеха. Молодым парням казалось, что они не совершили ничего такого страшного, чтобы всем в зале быть неоправданно хмурыми, как на похоронах или на процессе, где судят убийц грудных детей. Они знали и уже видели в своей короткой жизни примеры настоящего изнасилования. У них имелся друг Аркадий Угрюмов, который каждый раз избивал свою новую знакомую на вечеринке или в лесу за зданием клуба, если она отказывала ему в близости. Он бил каждую жертву долго и с остервенением, и несчастные девочки уже сами хотели, чтобы он скорее прекратил избиение и овладел ими. Они упрашивали его и просили прощения за то, что не уступили ему тотчас. Друзья были свидетелями нескольких таких случаев, и они с сочувствием относились, но не к девочкам, а к своему другу по хоккейной команде, которому приходилось только таким способом добиваться желанной взаимности. Этот друг оставался на свободе, и ни одна его жертва не помышляла написать на него заявление в милицию за изнасилование, а ребята только единожды, неумело, неуверенно попробовали подражать ему – и оказались немедленно в тюрьме. Валерий после несправедливого суда и отсиженного срока сделал вывод: жизнь безжалостна во всем к людям несмелым, к непрофессионалам, к дилетантам, к людям неискренним в своем деле, даже если твое дело преступно.
Вся озабоченность взрослых людей в зале суда казалась друзьям смешной и неоправданной. Несмотря на тяжесть положения и внушительный рост, ребята оставались ничего не понимающими юнцами. Спустя годы, значительно повзрослев в колониях, они с ужасом, а в минуты отчаяния со слезами, вспоминали наивную ребяческую веселость на суде, где определялась их предстоящая жизнь на длительное время вперед.
При аресте у всех трех парней изъяли нижнее белье. На момент написания заявлений родителями девочек, через три дня после преступления, дознаватели смогли взять показания только у не пострадавшей девочки. Две старшие подруги, что подверглись изнасилованию, после известия об обращении родителей в милицию, убежали из дома. Роди- тели смогли их отыскать у родственников на шестой день. Проведенная с ними медицинская экспертиза могла установить только то, что на момент преступления обе подруги являлись девственницами, а следы спермы подозреваемых, естественно, после стольких дней, обнаружить не удалось. Все эти подробности стали известны только на суде.
