– Я за себя не боюсь, я за вас и… вот, за Петра Алексеича…
– И за нас не бойся. Ступай.
– Уж простите, Тихон Трофимыч, а деньги я не возьму, нехорошие они…
– Возьми, возьми, разменяй помельче и убогим раздай. В церковь пойдешь и оделишь сердешных.
Выпроводив Феклушу, Тихон Трофимович долго молчал и в упор смотрел на Петра. Тот спокойно допивал чай и улыбался.
– Плакать надо, а ты скалишься!
– Рано плакать, Тихон Трофимыч. Это он от боязни, сам боится, больше чем мы.
– Это еще как поглядеть. Ладно. Чего там делали, в Мариинске?
До Мариинска, как следовало из рассказа Петра, они не доехали. Верст за тридцать Боровой, который сам правил лошадьми, свернул с тракта в сторону и они по колдобинам и сугробам долго добирались до глухой заимки, притулившейся в распадке на берегу горной речки. Заимка была огорожена высоким заплотом, столь мощным, что издали он смахивал на крепостную стену. Хозяин, угрюмый и немногословный мужик, заросший дремучей бородой по самые глаза, кивнул Боровому, как старому знакомому, и широко открыл ворота. Обиходил коней, провел гостей в избу, скомандовал такой же угрюмой и некрасивой бабе:
– Исть подай.
Ели в полном молчании, только деревянные ложки постукивали. После ужина баба убрала со стола посуду, постелила гостям на полу в боковой комнате, а сама ушла вместе с хозяином в горницу. Слышно было, как скрипнула деревянная кровать, и все стихло, только в дальнем углу настырно скреблись мыши. Петр лежал с открытыми глазами, смотрел в темный, едва различимый потолок и чутко прислушивался – уснул Боровой или нет? Тот, словно угадав его мысли, закряхтел, переворачиваясь с боку на бок, и утешил:
– Ты почивай, почивай, господин офицер, не опасайся, никто не зарежет. Хозяева – надежней надежного, а что неласковые, так у них порода такая, – помолчал и добавил: – А почему ты не спрашиваешь ничего? Куда приехали, куда поедем? Неужели узнать не желаешь?
– Жду, когда сам расскажешь.
– Ты погляди, какой он терпеливый и без любопытства. Дело у нас такое – по снегу, до распутицы, мы сюда со всем припасом должны прибыть. И как только лед пронесет, будем по речке сплавляться. Рисково, да все лучше, чем через бурелом с лошадьми и с поклажей царапаться – на одну дорогу больше месяца уйдет. А тут сядем на плотик и – со свистом! Только поглядывай на порогах, чтоб в щепки не разнесло.
– А если разнесет?
– Боишься? Значит, господин офицер, судьба у нас такая, неласковая. Ну, все, давай спать, завтра день длинный.
На следующий день Боровой о чем-то долго говорил с угрюмым хозяином, а после, взяв лыжи, отправился вниз по речке, наказав перед этим Петру:
– Ты пока отдыхай, господин офицер, я к завтрему вернусь, сбегаю тут недалеко. Не вздумай за мной следить, а то хозяин рассердится.
Хозяин и впрямь не спускал с Петра глаз, а если куда отлучался, за гостем приглядывала баба, щуря холодные, раньше времени выцветшие глаза. Но Петр и не собирался следить за Боровым. Как тут уследишь? Без лыж далеко не уйдешь, снег хоть и просел под солнышком, но сугробы все равно высились под самую маковку.
Чтобы скоротать время, Петр отыскал во дворе большую палку, изогнутую так, что она походила на трость с ручкой. Примерил ее для себя, обрубил и стал украшать резьбой. Сам не ожидал, что это заделье ему так понравится. Резьба получалась ровная, красивая, а гладко обструганная ручка сама влипала в ладонь. Петр даже не удержался и прошел, опираясь на палку, по двору.
Так и день минул.
После молчаливого ужина Петр сразу уснул, но посреди ночи, будто его толкнули, внезапно пробудился. Прислушался. В избе, как и в прошлую ночь, было тихо, даже мышиного шебаршанья не слышалось, а вот за окном, на улице, не прерывался тоненький и непонятный звук, тянулся, как нитка, без единого обрыва. Стараясь не шуметь и осторожно наступая на половицу, чтобы она не скрипнула, Петр поднялся, неслышно подошел к окну и отшатнулся: по стеклу, даже в темноте было видно, беззвучно скребли кривые растопыренные пальцы, а снизу поднимался тонкий звук, не разобрать – то ли визг, то ли плач. Казалось, что щенок ноет. Но нет – человеку принадлежал этот странный звук. Пытаясь разглядеть – кто там, Петр встал на цыпочки, едва не выдавливая лбом стекло, но успел уловить только неясное шевеленье – в горнице заскрипела кровать.
Кашляя и ругаясь себе под нос, хозяин громко протопал к печке, натянул пимы и вышел на улицу. Петр, босиком, скользнул за ним следом.
Из-за горы поднимался серпик месяца, иззубренные макушки кедрача на вершине озарялись бледным светом, темнота раздергивалась и редела. В этой полутьме неясно, но все-таки виделись и могучий заплот, и наглухо запертые ворота, и темная стена угрюмого, настороженного бора.
Хозяин уверенно дотопал до угла, завернул, и оттуда донесся его хриплый после сна голос:
– Какого рожна скулишь? Жрать хочешь? Ступай в баню! Там тебе жратва стоит! И не лазай через заплот, не лазай, а то подстрелю ненароком. Сколько раз талдычить, чурка ты с глазами!
В ответ – неясное бормотанье, и вдруг, прерывая его, как всхлип, ясно и отчетливо прозвучало:
