Белорусская литературная критика в двадцатые годы только зачиналась, хотя и имела свое дореволюционное прошлое — критику Максима Богдановича, Левона Гмырака, Сергея Полуяна, Антона Новины, Максима Горецкого. Среди первых ее представителей были Тишка Гартный, Максим Борецкий, из молодняковцев выделился Адам Бабареко, свой опыт литературоведения и критики привезли в Белоруссию и представители русской филологии — профессора Замотин, Вознесенский, Пиотухович, Баричевский, чья критика — в отличие от молодняковской и возвышенской — называлась то академической, то университетской. Академические направления в белорусской критике, к которым примыкала критика старейших писателей — Тишки Гартного, Максима Горец-кого, почти до конца двадцатых годов были солидными, с разными концепциями и нетерпимости не проявляли. Дискуссионной, разгоряченной почти с самого ее начала стала критика молодняковская и возвышенская. Пошло это с конца 1926 года, и Купала был прав, когда обострение литературной полемики связывал с первым кризисом «Маладняка», с выходом из него «Узвышша». 1930 год был далек уже и от первого кризиса, и от второго, когда «Маладняк» влился в БелАПП, но литературные баталии не только не утихали, а вот дошли даже до политических обвинений.
Не он один видел, понимал, что разгул групповщины — беда. Но что особенного сделали они — он, Колас, Гартный, Зарецкий, Громыко, Чарот, Александрович, — когда в конце 1927 года объединились в новое литобъединение — третье? Объединились, и только, записав первоочередной задачей организации объединение литературных сил. Думали, само их объединение — «старых», молодых — подаст пример единения. Не подало! Видимо, беда в том, что полымянцы, как и он сам, были более молчаливыми, чем белапповцы. Олимпийским возвышением своего «Полымя» (так они назвали свое, третье в Белоруссии, литобъединение), олимпийским молчанием, чего и в самом деле они могли добиться перед напором БелАППа. «Полымем» хотели они, Купала и Колас, погасить пламя групповой схлестки, а вот теперь само «Полымя» топчет Бэнде.
Слишком долго, однако, не верил Купала в силу Бэнде, ведь еще полгода назад — до зловещей статьи о Михасе Зарецком, писал своему глубокоуважаемому биографу Клейнбарту: «Напрасно Вы обратили если не серьезное, то вообще внимание на… отзывы недоучек писак о Вашей книге…» Книгой была «Молодая Беларусь», а критиковал ее Бэнде. В том же письме Купала писал: «Книгу обо мне, Лев Максимович, заканчивайте, и она (я уверен) будет напечатана… если ГИЗ БССР будет в чем-нибудь не соглашаться, то над ним еще есть также начальство, с которым пока что я в хороших отношениях». Не в хороших — в самых наилучших отношениях с высоким начальством был тогда Янка Купала, и только скромность не позволяла ему говорить об этом. Но своей уверенностью тешил себя и своего биографа поэт напрасно, как напрасно думал, что Бэнде — не сила, которая помешает. Помешает! Еще как помешает. Книга Клейнбарта о Купале так и не увидит свет, зато в 1932 году выйдет пасквильная книга о Купале того же Бэнде, в которой Клейнбарт будет именоваться не иначе как… меньшевистским критиком! Ха!.. Он, Бэнде, недоучка писака?!. Он вам покажет «недоучку»! Университетов не кончал и Белинский! Вы еще не знаете Бэнде!..
Купала в начале 1930 года и в самом деле еще не знал, что такое Бэнде. Бэнде — это претензия, напор без всяких оглядок ради утверждения правоты однажды усвоенной догмы. Мерой же принципиальности для Бэнде была мера воинственности в утверждении вульгаризаторской схемы. Какой же была эта схема?
