— Господа, я прошу слова… Можно сейчас, да?.. Благодарю вас. Мне не по душе происходящее. Возможно, я ошибаюсь, но мне думалось, суд не должен ставить цели ни казнить, ни помиловать ответчика. Главная задача суда — мне кажется — выяснить правду и добиться справедливости. Мы собрались, чтобы узнать, убил ли лорд Менсон владыку, а не затем, чтобы услышать деланное признание и напыщенное помилование. Более того, помиловав Менсона сейчас, пока его вина не доказана, я унижу его — не так ли?.. — Вдохнув поглубже, она посмотрела прямо в глаза пророку: — Ваше величество, при всем уважении к вам, я прошу вас избегать провокаций.
Она села, и Эрвин испытал сильное желание погладить ее по плечу. Пророк поклонился Минерве:
— Я признаю правоту вашего величества. Приношу извинения.
Он также сел, довольный собою. Несмотря на кажущийся провал, он добился своего: показал абсурдность обвинений на основе «морального облика» и положил конец судейскому издевательству. Судье Кантору не оставалось ничего иного, как перейти к слушанию по существу. Однако он припас для Менсона еще один удар.
— Ваше величество абсолютно правы, говоря о необходимости постичь истину и получить ясную картину. Именно потому суд позволит себе занять еще десять минут вопросом морального облика и дополнить картину весьма важным штрихом. С позволения вашего величества, я проведу опрос еще одного свидетеля.
Минерва не нашла причин для отказа, и председатель объявил:
— На место свидетелей вызываются капитан гвардии Шаттэрхенд и бывший лакей Вимас.
Капитан вышел на сцену весьма озадаченный — было ясно, что причина вызова ему неясна. Вимаса вывел на место судебный пристав; Вимас явно знал причину и идти не хотел. Эрвин удивился: лакей?.. Верховный суд порою выказывает недоверие к свидетелям лишь потому, что те — мужицкого сословия. Все прошлые свидетели были отобраны из высшего слоя дворянства, откуда теперь взялся простолюдин?
Суд задал Вимасу несколько обычных вопросов: как зовут, какого сословия, какую службу выполнял. Лакей отвечал очень тихо, робея и краснея пред лицами лордов. Судья Кантор требовал: «Говорите громче». Добившись от свидетеля хоть сколько-то внятной речи, судья задал вопрос:
— Прислуживали ли вы во дворце Пера и Меча в прошлом году, в день летнего бала?
— Да, ваша честь.
— Видели ли вы тем днем Менсона Луизу, придворного шута, ныне обвиняемого?
Судья указал на ответчика, но лакей не посмотрел туда, а покраснел.
— Да, ваша честь.
— При каких обстоятельствах?
— Я в-видел его много раз… — промямлил лакей, пытаясь отвертеться. Тщетно, разумеется.
— Я говорю о том случае, когда вы не только видели его, но и имели близкое касательство. Имел место такой случай?
— Д-да, ваша честь…
— Расскажите о нем суду.
Лакей повертелся, ища спасения. Капитан Шаттэрхенд подбодрил его, хлопнув по плечу. Вимас тихо заговорил:
— Я шел, значит, по коридору, а шут сидел на подоконнике и читал что-то. Сильно щурился — не мог разобрать. Я ему сказал: «Если желаете, принесу свечу». Тогда он схватил меня, значит, за камзол, втащил за портьеру, и поцелв…
— Громче, будьте добры!
— Ну, поцеловал.
— В губы?
— Да, ваша честь.
— Что произошло потом?
— В-ваша честь… я не могу… при владычице и лордах…
— Ее величество и высокие лорды прежде всего заинтересованы в истине! Говорите немедленно, не боясь смущения.
— Ну, шут… он… развязал мне штаны и засунул руку…
— В штаны?
— Да, ваша честь.
— И что же?
— Он схватил меня за… понимаете… за него. И стал…
Лакей покрылся пунцовыми пятнами и умолк. Капитан Шаттэрхенд вмешался:
— Да ничего он не стал, ваша честь, ибо не успел. Тут как раз я проходил мимо, услышал возню за шторой, решил проверить. Заглянул — увидел непотребство и пресек все это. Шут сильно злился и кричал: «Я еще не кончил». Но я его оттащил силою.
— Вы подтверждаете, капитан, что непотребство имело место?
— Боюсь, что да. Чтобы Менсон служанкам за корсеты совался — это бывало. Но чтобы мужчине и прямо в штаны — конфуз, ваша честь.
— Конфуз? Вы намеренно используете столь мягкое слово?
— Ваша честь, я помню, Менсон тогда был нетрезвый. По пьяному делу чего не вытворишь. Был в моей роте один ординарец…
— Речь не об ординарце, а о шуте Менсоне и его неправедном отношении к мужчинам. Скажите, капитан, вы слыхали высказывание, будто Менсон любил владыку Адриана?
— Конечно, ваша честь. Я и сам так говорил.
— Почему вы так говорили, капитан?
— Потому, что это правда. Шут, когда только мог, крутился около владыки и смотрел с обожанием. Он и в том злосчастном поезде мог не оказаться — он ведь шут, а не генерал, в походы ходить не обязан. Но поехал, чтобы вместе с владыкой.
— А допускаете ли вы, капитан, что любовь Менсона к владыке Адриану имела вовсе не целомудренный смысл?
— Я никогда так не думал! Допустить подобную мысль — запятнать честь владыки!
— Суд вовсе не предполагает, что владыка отвечал на чувства Менсона. Напротив, суд высказывает допущение — внесите это в протокол сугубо как гипотезу — что владыка отверг неправедную любовь шута. Что могло стать причиною мести последнего.
