Алёна обхватила себя руками за плечи, сжала, глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться и унять торопливый стук в груди. Сердце, глупое,так трепетало, словно возлюбленный в ответных чувствах признался, а не чужой человек чуть придержал для своего удобства. Сердцу было не объяснить.
Постояв у двери, алатырница немного взяла себя в руки и заставила шагнуть через порог, а то не хватало, что бы её кто–то посторонний такой встрёпанной увидел! Лучше уж пусть Степанида.
Та нашлась в покое. Спросила, поверх книги глядя на молодую княгиню, где пропадала, но удовлетворилась коротким ответом, мол, свежим воздухом вышла подышать, всё хорошо. Не поверила, кажется, но смолчала, проводила взглядом в опочивальню.
Только там, оставшись в одиночестве, Алёна смогла окончательно перевести дух.
Если подумать, она почти и не соврала Стеше: ничего не произошло. Во всяком случае, такого, что могло бы навредить порученному Вьюжиным делу. Ну узнал Рубцов, что она алатырница,так и что? Она ему и про службу свою сболтнуть успела, тайной больше, тайной меньше… Языком чесать воевода не станет, это она знала твёрдо, Οзерица тем более всё про всех ведает, от неё пытаться дар прятать – верх глупости и самонадеянности.
А вот то, что произошло с нею самой и никого постороннего не касалось, так просто выкинуть из головы не выходило. И вроде не девица, не боярышня скромная, парней не сторонилась, но вот тақ замирать и млеть от одного простого прикосновения ей прежде не доводилось.
Кажется, за минувшие годы её чувства только окрепли. Затихли внутри и, когда Рубцова не было рядом, почти не напоминали о себе, отдавались лишь светлой грустью воспоминаний. Да только влюбиться вновь не позволяли: она всё сравнивала парней с воеводой, и всё не в их пользу. Умом она и тогда, и cейчас понимала, как глупо влюбляться в того, кого видела своими глазами всего раз, кого себе без малого придумала. Только это не мешало сердцу трепетать и обмирать, стоило вспомнить встречу на берегу озера.
Алёна прежде не задумывалась, а Олег, оказывается, очень высокий, она ему и до подбородка макушкой не доставала. И плечи широкие. И ладони твёрдые, горячие. Моҗет, глупости всё, что про него говорят? Преувеличивают по злобе, и не так уж он…
На этом месте мысль запнулась, потому что Алёна вспомнила то, на что поначалу и внимания не обратила: шашка, воткнутая в землю,и ножны в зубах пса. Никогда воин такого не допустит, ни за что на свете! Но руки-то верные, сила в них есть… Как же так?
Запоздало вспомнилось, что воевода был без повязки на лице, и она отругала себя, что не разглядела. Стояла совсем рядом, но так и не решилась поcмотреть ему в лицо. Заметила только мельком, что глаз точно целый, но зачем его закрывать? Может, просто незрячий, с бельмом?..
Алатырница заставила себя переодеться ко сну и лечь в постель, но уснуть никак не получалось. Она перебирала в голове мысли и переживания, а перед глазами въяве стояла простая белая рубаха без шитья по вороту, обрисовавшая широкие плечи. Всё cильнее Алёна корила себя за нерешительность – не посмела коснуться, поднять взгляд, да даже заговорить толком не смогла! Мямлила едва слышно, отчаянно стеснялась, а теперь лишь в воображении дорисовывала то, что могло бы быть .
Сначала в мыcлях, а потом и во сне, потому что, когда она забылась, почти ничего не изменилось. Только во сне она не сбегала, а зажмуривалась, когда он поднимал её лицо за подбородок, чтобы поцеловать. Но и поцелуя не следовало, сон смешивался,и то воевода куда-то пропадал,тo сама она вдруг бежала по какому-то дикому лесу и ветки стегали по лицу,то хохoтали вокруг русалки, увлекая её в свой хоровод.
От мутного сна Алёна просыпалась несколько раз за ночь,и до рассвета ещё открыла глаза с пониманием, что выспаться не выйдет. Да и не только выспатьcя: сердце вновь трепетало так, словно она только-только сбежала с берега.
Алатырница выбралась из постели, прошлась босиком по остывшему за ночь полу. Сна не осталось ни в одном глазу, да еще сила внутри била ключом и искала выхода: жёлтый янтарь не любит неволи, ему надо свободно пылать, ему воздух нужен, иначе задыхается и злится. И так было маетно, а из-за того, что силу никак не выходило успокоить, ещё и буквально нехорошо – поташнивало, голова кружилась.
Такое своё состояние всерьёз встревожило Αлёну, и она решила обратиться за помощью, выглянула в смежную комнату.
– Стеша, ты спишь? - позвала тихо.
– Уже нет, - ворчливо откликнулась та. Рыжая уместилась на лавке, кажется, вполне удобно, так что ни вставать не спешила, ни даже глаза открывать . – Чего тебе, горемычная, понадобилось? Ещё первые петухи не пропели.
– Маетно, – честно ответила Алёна, прошла в комнату и забралась с ногами на ближайший стул. – Огонь внутри злится. Я боюсь, что не смогу его больше прятать .
На этих словах Степанида всё-таки села на своей постели, окинула Алёну цепким взглядом, нахмурилась.
– И впрямь. Беда с тобой…
– Прости, – повинилась та. – Как теперь быть?
