Он завидовал всему: чужим наградам, чужому успеху, новым талантам. Боясь, как бы молодые поэты не стали более известны, чем он, — предложил Его Величеству создать Комитет Цензуры, который сам и возглавил. Теперь ни одно стихотворение даже в самой захудалой газетенке, не говоря уже о журналах и книгах, не могло быть напечатано без его подписи. А ставил он ее далеко не везде. Лизоблюды и подхалимы, как правило, получали от него одобрение, а поэты способные — особенно, талантливые — молчание и забвение.
Так прошло много лет. Как Поэта его никто уже не помнил, зато все знали Эвалда как Главного Цензора королевства. Враги его боялись и ненавидели. А друзей у него не было.
Однажды на очередном поэтическом конкурсе он услышал нового Поэта. Это был очень молодой человек, и его стихи — полные очарованья, тайной грусти и тонкого юмора — заслужили шквал аплодисментов. Всем в зале: и слушателям, и жюри было ясно — перед ними истинный талант.
Понял это и Эвалд. Каждая строка колола его самолюбие и наполняла завистью душу. Его бросало то в жар, то в холод, он то бледнел, то краснел от негодования. А когда после чтения зал благодарил поэта бурей оваций, — Эвалд не выдержал и покинул председательское кресло.
Те, кто его знал, поняли: юноше не сдобровать. Не одного талантливого смельчака раздавил Главный Цензор. Теперь и этого Поэта ждала — в лучшем случае — высылка из столицы, а не награда. (Бывали случаи, когда Эвалд добивался наказания и построже: тюрьма или лечебница. Если у истинного поэта, — говорил Главный Цензор, — за все болит душа, то ее нужно лечить. Лучше всего — уколами да смирительной рубашкой.)
На этот раз все случилось иначе. Поздним вечером в темной аллее городского парка парня окружили четверо угрюмых мужчин, избили до полусмерти и предупредили, что если он не уберется из столицы и не перестанет писать заумные стишки, его найдут где угодно. И тогда ему на самом деле не поздоровится.
Юноша с трудом покинул город. Ему выбили передние зубы, сломали ребра и нос, вывихнули кисти обеих рук, у него были кровоточащие раны на затылке и на теле. Он пришел сюда сильным и здоровым, а уходил калекой.
Эвалд, конечно же «ничего не знал». Что ему чужая судьба? Что ему чужое горе? Лишь бы счастлив был он сам. Счастлив и знаменит. Могуч и грозен. Для всех. Навсегда. А лучше всего — навечно…
Но всему приходит конец. Умер старый король, и на его место пришел молодой веселый принц. Он разогнал всех глупцов-министров и упразднил Комитет Цензуры.
Постаревший, никому ненужный, доживал Эвалд свой век. Даже слуги покинули его. Он редко стал выходить из дома, да и то лишь по вечерам: зайдет в мясную лавку, купит немного говяжьей печени или почек. Потом заглянет к зеленщику за укропом… Иногда — в винный погреб: нацедит из бочки вина в бутылку и — тут же домой. А дома и того хуже: скучно и одиноко. Полистает он свои стихотворные сборники, вздохнет, и весь остаток дня в окно смотрит.
Однажды в шкатулке нашел он янтарный цветок, что когда-то отломился от кареты, и нахлынули вдруг на него воспоминания. Вспомнилась молодость, южный провинциальный городок, гостиница «Эмилия», и сама Эмилия, которая была его женой.
«А почему, собственно говоря, была? — вдруг подумал Эвалд. — То, что я ничего о ней не знаю — вовсе не означает, что она ушла от меня навсегда.»
Он собрал дорожный баул с вещами, накупил подарков для жены и сына, нанял дорожную карету и выехал из столицы тем же путем, которым приехал сюда целую жизнь назад.
Вернувшись в свой маленький северный город, Эвалд поначалу растерялся…
Прошло более сорока лет, как он покинул его. Город изменился, раздался вширь. На месте многих домов, особенно одноэтажных, стояли высотные здания — с яркими вывесками и рекламой. Центр города был полностью перестроен: появились новые улочки, переходы, даже трамвайная линия, которая пересекала город с запада на восток. Словом, он с большим трудом нашел «ЭМИЛИЮ».
Она стояла на том же месте, и, казалось, совершенно не изменилась, если не считать фасада, выкрашенного другим цветом. Оставив карету на углу улицы, Эвалд с замиранием сердца вошел в гостиницу. Новые времена, конечно же, коснулись ее внутреннего убранства. Теперь это был великолепный отель, с лифтами, модными интерьерами, роскошными холлами, баром и рестораном. Здесь были и швейцары, и множество служащих, которые, непрерывно спешили, носились, летели, исчезали и появлялись с подносами и чемоданами — туда и обратно, вверх-вниз. Всё свидетельствовало о том, что дела у госпожи Эмилии шли преотлично.
Разузнав у швейцара, где можно увидеть начальство, он поднялся на второй этаж и постучал в дверь с табличкой: «Управляющий».
— Войдите! — раздался чей-то незнакомый мужской голос.
За столом сидел седой уродливый горбун с умным и проницательными взглядом.
— Что вам угодно? — спросил он.
— Мне угодно узнать… э-э-э… — замялся Эвалд, — где можно увидеть хозяйку гостиницы госпожу Эмилию?
Управляющий вздрогнул, и лицо его вдруг побледнело.
— Ее увидеть нельзя… Прошло уже двадцать лет, как госпожа Эмилия лежит на городском кладбище.
