Роман французской писательницы Сильви Жермен (род. 1954) «Янтарная Ночь» (1987), являющийся продолжением «Книги ночей» («Амфора», 1999), вполне может рассматриваться как самостоятельное произведение. История послевоенного поколения семьи Пеньелей приобретает здесь звучание вневременной эпопеи.
Посвящается Грегуару
Что там, за дверью?
Листы вырывают из книги.
Что в ней за повесть?
Осознание крика.
И остался Иаков один.
И Некто боролся с ним, до появления зари.
…
Спросил и Иаков, говоря: скажи мне имя Твое. И Он сказал: на что ты спрашиваешь об имени Моем? И благословил его там.
И нарек Иаков имя месту тому: Пеньель:[1] ибо, говорил он, я видел Бога лицем к лицу, и сохранилась душа моя.
— Нет, книга не закрылась. Она не могла закончиться, умолкнуть. Хотя война, беспрестанно возвращавшаяся война лишила людей слова, всякого слова. Война, обратившая в пепел имя, тело, голос миллионов и миллионов существ. Война, обратившая в ничто душу стольких людей, царя во времена убийц.
Книга ворочалась в крови и пепле, словно сновидец в испарине безумного сна.
Книга восставала в пустынном мире, придавленном небом, павшим низко и тяжко, словно раненый на землю, которую не узнаёт, ибо был брошен на нее с неистовой силой.
Книга имен, повергнутых в забвение, в молчание — книга имен, обратившихся в крики. На последнем дыхании.
Книга имен, рвущихся из забвения, из молчания. Книга взорванных ночей опять начинала свое странствие — страница за страницей, шаг за шагом, слово за словом. Навстречу земле, навстречу небу.
Книга не закрылась. Она снова пускалась в путь поступью человека, препоясавшего чресла изодранной в клочья памятью, с плечами, сотворенными, чтобы взвалить на них бремя других людей. Она вновь пускалась в путь, все той же поступью человека с упрямым сердцем. Уходила навстречу ночи.
«Ночь, вошедшая в его детство с криком матери сентябрьским вечером, уже никогда не покидала его, пройдя сквозь всю его жизнь, из года в год, и огласив его имя будущему».
— Ибо та завладевшая им ночь, и тот крик, сросшийся с его плотью, чтобы пустить там корни и завязать битву, пришли из бесконечно более дальней дали.
Отдаленная ночь его предков, где все его родичи, поколение за поколением, вставали, получали свои имена, любовь и испытания. Вскрикивали. И умолкали, будучи помянуты.
Отдаленный крик его предков, поднявшийся из глубины времен сотнями летящих отголосков.
— Крик и ночь вырвали его из детства, сделали изгоем, обрекли на одиночество. Но тем самым непростительно связали порукой со всеми сородичами.
Слившиеся воедино уста ночи и крика, раненые уста памяти и забвения.
Вневременная рана, что предшествовала появлению мира и зачала в нем повесть, словно великую книгу плоти, листы которой вырывают огонь и ветер.
Надмирная рана, разорвавшая саму звездную ночь, словно великую книгу светил, писанную светом и яростью.
Великая книга пишется беспрестанно, никогда не достигая последнего слова — последнего имени, последнего крика.
Великая книга беспрестанно исписывается, потом пишется в обратном порядке, никогда не достигая первого слова — первого имени, первого крика.
И книга продолжается вечно, щелкая страницами, будто кнутом, и погоняя свои глаголы. И ночь длится вечно, вознося свои туманности и низвергая свои звезды.
— Шарль-Виктор Пеньель, тот, кого все будут звать Янтарная Ночь — Огненный Ветер, в свой черед вошел в писание — в страсть писания. Страница меж страниц, обетованная, как и все страницы, быть прочитанной Ангелом — пока не сотрется. Пока не порвется, пока не перевернется.
Ибо ужасен был крик его матери, когда принесли ей тело ее сына. Ее первенца. Ребенка ее юности, зачатого в день дождя и восхитительно нагой кожи. Того, кто бил в барабан ожидания, в ту пору, когда враг заполонил их землю и удерживал отца вдалеке. Того, кто был вскормлен ею и так долго спал, играл, рос подле нее, для нее одной. Маленького товарища, что выдумывал надежду и радость в самом разгаре нескончаемой войны. Ее перворожденного сына, плоть от плоти ее, воплощение ее любви. Маленького Барабанщика.
То был и вправду ужасный крик, исторгнутый всей силой ее тела, вынырнувший словно из чрева вселенной, чтобы взметнуться до пределов небес. Крик с другого конца времен. Вопль обезумевшей женщины, превратившейся в зверя, в вещь, в природную стихию.
Явился отец. Он увидел одеревенелое и мокрое тело своего сына на руках трех охотников, что стояли на пороге, понурив головы. Троих мужчин в охотничьей одежде, в сапогах, выпачканных грязью, с руками в крови. Их ягдташи были пусты, собаки скулили снаружи, лежа рядом с ружьями, брошенными в траву под дождем. Они держали тело ребенка так смущенно и неуклюже, что, казалось, вот-вот уронят.