На следующий же день после этой неприятной встречи Любу позвал в кабинет заведующий. И сама Люба нисколько не удивилась, когда, войдя в кабинет, она увидела там сидевшую с траурным видом на краешке стула свою бывшую свекровь.
Прижимая к лицу носовой платочек, Галина Николаевна метнула в Любу испепеляющий взгляд. Роман Павлович, мужчина лет пятидесяти, старался сохранить невозмутимый вид и жестом пригласил Любу присесть напротив.
– Я слышал, что у вас произошел конфликт. К сожалению, сути его я так и не понял, потому что внятно сказать мне наша гостья не может. – Конев указал глазами на всхлипывающую и прикрывшую платочком сухие глаза жалобщицу. – Может, вы, Любовь Егоровна, мне поясните, в чем дело?
– К сожалению, я тоже не могу вам ничего сказать по этому поводу, – спокойно ответила Люба. – Потому что лично у меня не происходило никакого конфликта. Все, что я могу сказать, так это то, что Галина Николаевна является матерью моего бывшего мужа, с которым мы только недавно оформили развод. Может быть, поэтому она, встретив меня в магазине, решила прямо там высказать мне повышенным тоном какие-то претензии, но я предпочитаю беседовать спокойно. Поэтому просто ушла из магазина.
– Так вот в чем дело, – покачал головой Конев. – Что же вы, уважаемая Галина Николаевна, вводите меня в заблуждение, наговариваете на человека… а дело-то, оказывается, все в обыкновенной личной неприязни!
– Вы что, не видите, что она вам врет! – воскликнула Галина Николаевна, мгновенно передумав рыдать. – И личная неприязнь здесь совершенно ни при чем! Эта… женщина сломала жизнь моему сыну и подорвала мое собственное здоровье!
Конев ничего не сказал, только укоризненно посмотрел на сидящую перед ним посетительницу. Хоть и имел он достаточно большой опыт общения с пациентами, но сейчас подумал, что, наверное, стоит повторить азы психиатрии…
Люба же просто отвернулась и смотрела в окно, где резкий осенний ветер безжалостно обрывал с кустов последние листочки. Она почти не слушала, что говорит эта женщина, так щедро поливающая ее сейчас грязью. Не хотелось портить все то, что создала Люба в своей душе после расставания с Олегом… она только-только выгнала почти все воспоминания о том времени и начала снова чувствовать вкус жизни.
– Что ж, я вижу, вы мне не верите, – рассказав немало «ужасов» о Любе, поджала губы Галина Николаевна.
– Если это все, на что вы жалуетесь, то я приму это к сведению, – ответил Конев. – Но сейчас разбираться в семейных делах мне некогда, у нас комиссия!
– Ах, комиссия! Это очень кстати! – обрадовалась Галина Николаевна. – Дайте мне лист бумаги и ручку, я напишу для комиссии, пусть рассмотрят! О том, как вот эта ваша сотрудница воспользовалась своим служебным положением, выкрала сведения о здоровье моего сына и теперь угрожает мне, что все ему расскажет о его детской травме! А мы с мужем так много сделали для того, чтобы он о ней забыл и жил нормальной жизнью! Теперь же эта… хочет отомстить моему сыну за то, что он предпочел ей другую женщину, более порядочную!
– Что? – Люба не поверила ушам. – Галина Николаевна, как же вы можете так бессовестно лгать?!
Но Смирнова не слушала никого и ничего, взяв бумагу, она стала писать, зло поджав губы. Лицо ее исходило красными пятнами, иногда она поднимала злорадный взгляд на побелевшую Любу. Самой же Любе не было страшно, ей просто было противно сидеть сейчас здесь и смотреть на радость бывшей свекрови от того, что та смогла насолить ненавистной невестке.
Как бы то ни было, прецедент стараниями госпожи Смирновой был создан. Сама она была препровождена в коридор, Конев пообещал ей, что сейчас же пригласит члена комиссии для ознакомления с ее жалобой. Оставшись с Любой наедине, Конев сначала позвонил по телефону, а потом, чуть помолчав, спросил:
– И что, когда ты за ее сыном замужем была, тоже так было все?
– Ну… не совсем так, конечно, но особой любви мы со свекровью друг к другу не испытывали, – честно ответила Люба, немного удивившись. Она думала, что Конев спросит о другом, о том, что наговорила тут Смирнова.
Вскоре в кабинет вошел Сергей, и по его нахмуренным бровям Люба поняла – именно он будет разбираться с жалобой Галины Николаевны.
Сама же Смирнова в коридоре изнемогала от нетерпения и усиленно прислушивалась к доносившимся из кабинета голосам. Вопреки ее ожиданиям, никто не кричал, не разносил Любку в пух и прах, внутри говорили тихо, так, что она не могла разобрать ни слова. Пару раз мимо нее прошла молоденькая медсестра с какими-то бумагами в руках, и Галина Николаевна проводила и ее злобным взглядом – расходились тут вместо того, чтобы работать! Только и могут, что в беленьких своих халатиках и шапочках тут шастать! Медсестра прошла обратно, старательно отводя взгляд от сидящей на стуле женщины, а Галину Николаевну в кабинет все не приглашали.
Она уже подумывала было встать и осторожно приоткрыть дверь, совсем чуточку, чтобы было слышно… так она обычно делала, когда ее муж запирался дома в кабинете и долго разговаривал с кем-то по телефону, чтобы всегда быть в курсе его дел, мало ли что. Но сейчас было боязно: вдруг ее застигнут за этим делом… Однако любопытство жгло ее, она тихо встала и выглянула в пустой коридор. Там никого не было, тогда она протянула было руку к ручке двери, как неожиданно дверь распахнулась.
– Проходите, пожалуйста, – сказал ей Конев после неожиданной паузы, которая случилась, когда он увидел у двери явно подслушивающую «жалобщицу».
Галина Николаевна покраснела было от того, что все же неловко получилось, все явно поняли, что она подслушивала под дверью, но она и слова не успела расслышать, к сожалению. Но она весьма быстро взяла себя в руки и с видом оскорбленной невинности вошла в кабинет.
За столом сидел строгий мужчина в белом халате, на вид ему было лет тридцать пять, на висках тут и там виднелась ранняя седина, и это придавало ему шарм. Перед ним лежали какие-то бумаги и стопки карт, он о чем-то тихо переговаривался с Коневым. Ненавистная же для посетительницы Люба сидела на стуле у окна и смотрела на улицу, совершенно не обращая внимания на все, что происходит в кабинете.
Галину Николаевну Любкин вид немного расстроил, видимо не особенно ее и поругали эти «начальнички». Ну да ничего, она считала себя опытным человеком, умеющим добиваться своей цели.
– Позвольте представить, – сказал Конев. – Это Сергей Николаевич Чернов, у нас он в качестве члена комиссии, как вы и хотели видеть.
– Здравствуйте, Галина Николаевна, – сказал Сергей. – Желаете еще что-то добавить к тому, что изложили?
– Нет, я все описала! – с вызовом ответила Галина Николаевна. – Ваша… сотрудница воспользовалась положением… и ей кто-то в этом помог, предоставил доступ, так сказать! Я хочу знать, какое наказание понесут виновные!
– Что ж, я вас понял, – ответил Сергей. – Но хочу вот что вам сказать. Любовь Егоровна – медицинский работник и имеет право доступа к любым медицинским документам пациентов, на свое усмотрение. Иначе как бы мы работали, как вы себе это представляете? Никакого нарушения здесь она не допустила. Я все проверил, мы запросили карту вашего сына – и как видите, вот она передо мной. Ничего не пропало, все на месте.
– Но… – начала было Галина Николаевна, но Чернов остановил ее жестом и продолжил.
– А вот разглашать полученные сведения, конечно, никто из нас не имеет права. Поэтому я собираюсь прояснить для себя некоторые моменты этого… инцидента. Скажите, как я могу связаться с вашим сыном, чтобы пригласить его на беседу?
– За… зачем это его приглашать? – растерялась Галина Николаевна и побледнела. – Я хочу, чтобы вы вот с ней разобрались, – тут она ткнула пальцем в сторону Любы, – а не с моим сыном беседы беседовали! Это же не он документы крадет!
– Ну как же! – Чернов потряс листком бумаги, исписанным ранее самой Галиной Николаевной. – Здесь нужно выяснить, были ли разглашены сведения, которые касаются только его! И нанесло ли это ему какой-нибудь ущерб! Вы уж простите, я понимаю, что вы – мать, но с момента совершеннолетия вашего сына некоторые моменты касаются только его, и обсуждать их мы имеем право тоже только с ним самим. Ну, или с вами, но только после его разрешения. Так как ему позвонить, где он работает? И кстати, я бы на вашем месте воздержался от голословных обвинений в адрес Любови Егоровны. Вы сами видите, что ничего из документации не пропало. Она так же может пожаловаться на вас.
Галина Николаевна была ошеломлена, это было видно по ее лицу. Видимо, не такого исхода разговора она ожидала. Лицо ее побагровело, и она не могла заставить себя взглянуть на ненавистную Любку, чтобы не видеть на ее лице победного триумфа. Но Люба и не радовалась, она устало смотрела в окно и даже слушала вполуха весь этот разговор. Ей было только жаль потраченного времени, а ведь она могла бы провести его с пользой!
– Так что же, как и когда мы сможем встретиться с… – Сергей взглянул на написанное на карте имя. – С Олегом Андреевичем?
Галина Николаевна молчала и обвела присутствующих тяжелым взглядом.
– Вы что же, думаете, я не понимаю, что здесь происходит?! Вы покрываете ее, и я этого так не оставлю!
– Галина Николаевна, помилуйте! – воскликнул Конев. – Мы уже больше часа разбираемся с вашей жалобой! Вместо того, чтобы сейчас с пациентами работать! А вы нас еще в чем-то обвиняете?!
– Я на вас тоже напишу! Только напишу не абы куда, имейте в виду! У моего мужа есть связи, мы вам не какие-то простые колхозники! – злость Галины Николаевны лишала ее благоразумия, и она уже почти срывалась на крик.
– Так, все! – оборвал ее крики Чернов. – Любовь Егоровна, прошу вас, идите работать! А вы… – тут он сердито глянул на Галину Николаевну. – Думайте, прежде чем говорить! Жаловаться будете? Жалуйтесь, ваше право! Пусть разберутся, кому это по должности положено, и с вами, и с вашим сыном, и с тем, что вы «не простые колхозники»! А мы пойдем дальше лечить людей, которые в нас нуждаются!
Галина Николаевна вскочила со стула и гневно обвела всех взглядом. Потом схватила со стола свою жалобу, которую Чернов будто нарочно положил с краю, и с остервенением порвала листок. Кинув клочки на пол, она выскочила в коридор.
Молчание воцарилось в кабинете, все устало посмотрели друг на друга, и Конев сказал, вздохнув:
– Товарищи, давайте чаю попьем? После этого я себя чувствую, как выжатый лимон!
Люба от чая отказалась, ей хотелось хоть немного побыть одной, выдохнуть, «стряхнуть» с себя все, что она только что пережила. Она поблагодарила коллег и поспешно вышла из кабинета. Однако в конце коридора ее поджидала Галина Николаевна, которая при виде Любы довольно осклабилась:
– Что? Несладко тебе было? Я тебе еще не такое устрою, так и знай, мерзавка! Лучше убирайся подальше из наших мест!
Люба огляделась по сторонам, а убедившись, что поблизости никого посторонних нет, наклонилась к Галине Николаевне и прошептала:
– Вы сами поостереглись бы, дорогая моя свекровушка… Я ведь медик, в Калиновку на подмену часто приезжаю… Могу ведь случайно перепутать что-то и написать вам назначение… вы же укольчики регулярно получаете? А гипертония – болезнь страшная… да! Так что лучше не трогайте меня, дольше проживете!
Галина Николаевна, явно не ожидавшая таких слов, отшатнулась от Любы и стояла, бессильно разевая рот и не зная, что ответить. Она озиралась по сторонам, будто надеясь, что кто-то еще услышал страшные слова Любы, но коридор был пуст. Так и не подобрав слов, она тихо выругалась и быстро пошла прочь от Любы.
Люба же, сама от себя таких слов не ожидавшая, сначала рассмеялась вслед бывшей свекрови, отчего та прибавила шаг. А как только она скрылась из вида, Люба обессиленно опустилась на подоконник, закрыла лицо руками и беззвучно заплакала.
