А дальше всё стало ещё хуже. Поступить в хороший университет ему не удалось, и он пытается найти новую сферу, в которой он может выстроить себя по-новому, найти уважение других и одновременно самоуважение. У него нет ни друзей, которые бы его поддержали, ни семьи. Единственное, что ему остаётся, это искать признание вовне, то есть среди иностранцев. И он начинает строить самосознание на одной основе — основе своей национальности. Он японец. Он умеет рисовать, считает, что у него есть способности к дизайну, поэтому поступает в университет учиться проектировать парки в японском стиле. Там же поступает в клуб карате, чтобы было чем красоваться перед иностранцами. С учёбой у него плохо, с карате — тоже, поскольку единственное, что учитель нашёл нужным про него сказать, это что он «усердно тёр полы перед тренировкой». Но признание своих его уже не интересует. Он начинает усиленно учить английский. И ходит в парк, ищет там белых иностранок и рисует их портреты, впечатляя их тем, что знает их язык, и одновременно подаёт себя истинным носителем глубокой восточной культуры — каратист, да ещё и специалист по японским паркам. Он хочет, чтобы хоть кто-нибудь признал его вне тех критериев, которые работают в японском обществе. Хочет, чтобы его признала иностранка. Ему кажется, что здесь у него есть шанс.
И вот он встречает свою жертву. Ведёт её к себе домой. Начинается урок английского. А дальше происходит что-то очень неприятное. Девушка, наверное, высмеивает его. Его лицо, или мужские достоинства, или английский. Может быть, она просто смотрит на него не так. Или ему это кажется. И он вдруг понимает, что и этот путь ему отрезан. И начинает бить её. По удару за всё, что ему пришлось вытерпеть от родителей. За бессмысленную зубрёжку, за постоянно включённый в доме телевизор, за то, что на него всегда смотрели как на вещь. Или вообще не смотрели.
И убивает.
Японское общество, особенно те его члены, которые соответствуют идеалу успеха, довольно жестоки. В этих сферах царят прагматизм, меркантилизм и совершенно чудовищное одиночество. Люди развешивают на стенах бесконечные аттестаты, свидетельства о выигрышах в профессиональных конкурсах, рекомендации от высокопоставленных лиц. Они живут всегда одни, наслаждаясь своей победой, но не разделяя её ни с кем.
Этому мальчику вешать на стены было нечего. И он вешал на стены зеркала, много, очень много зеркал, и всё смотрел в них, пытаясь найти хоть одно, в котором он бы себе понравился. И не нашёл.
Дует первый ветер весны, хару-итибан. Облака мчатся по небу как одержимые, то и дело льёт косой дождь, окна в подгнивших рамах дома дрожат так, словно началось очередное землетрясение, и кошки, не находя себе места, то бросаются на улицу, то начинают сновать по дому, каждую минуту подходя потереться о мою штанину. Термометр всё ещё показывает семь градусов в комнате, но каждый раз, когда ненадолго появляется солнце, видишь, что краски за окном уже совсем другие.
Я выхожу на улицу. Светит солнце, но ветер пробирает до костей. У магазина на углу ругаются двое служащих. Тот, что постарше, очевидно, работающий в фирме неподалёку, приехал сюда на велосипеде купить готовый ужин, другой, помоложе, — на машине, которую он припарковал прямо перед входом, помешав, таким образом, старшему вывести свой велосипед. Оба в костюмах, для обоих кончается финансовый год, и последние недели две они, каждый в своей фирме, наверняка готовили бесконечные отчёты, праздновали на корпоративной вечеринке проводы прошедшего года, провожали тех, кого начальство решило перевести в другие филиалы, и возвращались домой лишь за полночь. «Ты что это делаешь?» — кричит пожилой, обрушивая тем самым на молодого самое страшное ругательство японского языка. «Чего? Мне что, из машины выйти? А? Хочешь, выйду?» — грозно отвечает тот, что помоложе, довольный возможностью поругаться с человеком старше и выше его по карьерной лестнице. «Выходи!» — орёт тот. Молодой выходит, и оказывается, что он на голову выше противника — средний рост японцев здорово вырос за последние лет двадцать, как считается, от количества выпиваемого молока. Пожилой в страхе отступает на пару шагов, молодой наступает. Некоторое время они ещё стоят, переругиваясь, но не притрагиваясь друг к другу: по закону виноват всегда тот, кто ударит первым. Наконец пожилой уезжает, бормоча себе под нос что-то про нынешнюю молодёжь, а я иду дальше.
На тротуаре японский парень в широких шароварах, кроссовках на толстенной подошве, майке с надписью «I ♥ NY» и шлеме несколько раз крутится на голове, потом, всего один раз оттолкнувшись от земли руками, ловко вспрыгивает на ноги, надменно смотрит мне в глаза, делает некий хип-хоповый жест, очевидно означающий, что даже если у него ещё нет «Кадиллака» и десятка поклонниц, то завтра (в отличие от меня) уж точно будет, и говорит:
— Check it out!