Но «хостес», с «серым смехом на губах и уныньем в глазах», иронически любуясь его подслеповатостью, не отвечает и, собственно, не участвует в разговоре, а лишь меланхолически повторяет короткие междометия – «со дэс нэ», «со дэс ка», напоминающие русские восклицания: «ах, вот как!», «да что вы!» Ее бодрящийся кавалер в закопченных очках и с очень несвежим лицом какими-то поперечными движениями нижней челюсти непрестанно жует лениво тлеющую манильскую сигару невероятных габаритов. Бревнообразное табачное изделие, чадя густой желто-зеленой гарью, превращается в устойчивую паутину, повисающую перед глазами захмелевшего старца. Иногда он извлекает из кармана другой агрегат – газовую зажигалку – и не без игривого кокетства подпаливает сигару, сперва горящий ее конец, а затем противоположный, изжеванный, рыхлый, заслюнявленный. И мне почему-то вспомнилась японская поговорка: «Торговля тогда хорошо идет, когда она, как у вола слюна, без перебоя течет».
«Господин в подтяжках», заметно обмякший от перенасыщенности алкоголем, заплетающимся языком в разгаре поединка с вином цинично изливается перед арендованной «баргерлз». В душе его живет жгучая тоска: с гейшами он тоскует по домашней обстановке, а с женой – по обществу гейш…
Вскоре они достигли той степени насыщенности сладковатой жидкостью, когда джентльменство перевоплощается в троглодитство.
«Баргерлз» любезничают, щеголяют в соблазнительных нарядах и, далее подурнев и одряхлев, став непривлекательными, постоянно глядятся в зеркало, румянятся, рядятся – «наряд красит и соломенную куклу». «Хостес» продолжают кокетничать, танцевать и подпевать глухими, хриплыми – «хаски войс» – голосами. Некоторые из них, видимо, хорошо понимают, что юность их миновала, и давно уже потеряна маска молодости, которую они так искусно носили, и мужчины не находят их столь привлекательными. Им приходится восполнять этот изъян косметикой и развязностью манер. Они явно выставляют себя напоказ. «Женщина разряжается для того, кто ей нравится» и «раз это модно – так пусть хоть трахома», – гласят японские поговорки. Обитатели баров, подделываясь под чужестранные моды, давно отказались от национальных нарядов. Кимоно ничего не обнажает, все скрывает, в отличие от платья голливудского покроя, которое столько открывает, что почти ничего не оставляет для воображения.
Но вот рождается судорожный латино-африканский ритм в духе огневых танцев из репертуара Переца Прадо, с его характерными грудными выкриками, образующими нечто вроде восьмого тона в аккорде. Музыка яростно выталкивает публику из-за столиков, гонит от малиновой стойки на пружинные матрацы эротической трясучки и паралитических конвульсий. Весь зал начинает лихорадочно вздрагивать в такт ударных дисков и пронзительного серебряного тромпета, растворяясь в никотиновом эфире.
…У бара освободился цаплеподобный стул, и мне удается занять место у малиновой стойки.
– Да, сэр, что вам угодно? – обращается ко мне бартэндэр по-английски.
– Немного сакэ, пожалуйста, подогретого… После прогулки под холодным ливнем, – отвечаю бартэндэру, застывшему перед иностранцем в услужливой позе.
– Извините, сэр, сакэ не располагаем…
– Новый год… запасы исчерпались?
– О нет, сэр, в нашем ресторане этой продукции не бывает. Сакэ – напиток японцев… Сакэ, видите ли, как бы для второразрядных заведений, национальных ресторанов…
Наш разговор с бартэндэром привлекает внимание ресторатора, японца с энергичными бровями, настойчивым взглядом, с тем скуластым лицом, толстоногим, коренастым сложением, которые предполагают практичность и скрытый расчет.
– Чем могу быть полезен, сэр? – с заискивающей улыбкой произносит он по-английски, с явным американским выговором. «В улыбающееся лицо стрел не пускают», – мелькнуло у меня.
Сверхвежливая предупредительность, с которой встречают в ночных европеизированных ресторанах клиентов, всегда настораживает. Она неизменно носит неприятный, торгашеский характер. Это не вежливость, тем более от гостеприимного сердца. Здесь вовсе не желание доставить удовольствие посетителю, а преднамеренный и откровенно вымогательский сервис, который заведомо предполагает последующие расчеты, нередко малопристойные. Именно здесь чрезмерная вежливость часто переходит в наглость.
Бартэндэр, не дожидаясь моего ответа метру, объясняет по-японски смысл нашего разговора о сакэ, замечая, что иностранец, очевидно, по ошибке зашел в «Амбассадор»…
– Простите, сэр, но наш бар предназначен… не для местных японских напитков… Наша клиентура, насколько я понимаю, отличается более взыскательным… иностранным вкусом.
– В таком случае, что бы вы предложили?!
– Весь шар земной в его лучшем спиритуальном виде, сэр, к вашим услугам! Для согревания, позвольте заметить, грог из ямайского рома, кубинский бакарди, сухой лондонский джин, виски «Кентаки», таверн стрейт (борбэн), французский арманьяк…
