…И вот сидит он передо мной, на моем диване, обложившись подушками, старый добрый друг, друг сердечный. Постарел, залысины обозначились резче, кончики губ опустились. Отяжелел, обрюзг. Но артистизм, порода, шарм, что-то еще, что делало его интересным и незаурядным, по-прежнему в наличии, хотя и поблекло изрядно. И желанным? Да! Желанным. Когда-то, не не сейчас. Ладно, если честно – может быть, самую малость… Я освободилась от него, не смотрела снизу вверх, не восхищалась. Он вызывал во мне чувства почти родственные, еще любопытство и, пожалуй, симпатию. Возможно, жалость. Ведь обречен на одиночество. Нет в его жизни ни тепла, ни привязанности. И не будет. А может, ему вовсе и не нужны тепло и привязанность? Есть книги, есть музыка, театр, сочиняет стихи. А «роскошь общения»? А радость единомыслия, сочуствие? А ко мне он зачем приходит?
– Как твои больные? – спросила я, прерывая затянувшееся молчание. Я в отличие от Юрия Алексеевича, никогда не умела держать паузу.
– У меня больше нет больных, – отвечал он равнодушно.
– То есть как это – нет?
– Нет. Я ушел из больницы.
– Почему?
– Устал. Знаешь, я глубоко убежден, что социальная справедливость начинается с бесплатного медицинского обслуживания. Все остальное менее важно, – он помолчал, словно раздумывая, стоит ли продолжать. – Мне стало стыдно говорить пациентам: «Вам нужно это лекарство, но, к сожалению, у нас его нет. А вот в такой-то аптеке оно есть», – зная, что никогда этот человек не сможет купить его в частной аптеке или на черном рынке. Мне надоели врачи, вымогающие деньги у больного. Есть деньги – будешь жить, нет денег – помирай. Мои родители тоже врачи. Они, наверное, последнее поколение врачей, верных клятве Гиппократа. Если бы я был не из докторской семьи, мне было бы легче. Я устал от непрофессионализма, равнодушия, отсутствия врачебной этики. Устал, подумал и ушел. А кроме того, ты же знаешь, – продолжал он после паузы, – я никогда не любил своей профессии. Это был выбор родителей.
– И что ты сейчас делаешь?
Я даже рот открыла от удивления. Вот так, запросто, взял и ушел? Что-то новое появилось в Юрии – действительно устал? Сочувствие шевельнулось было в моей душе, но я вовремя себя одернула.
– Разве так важно что-то делать? – Он с любопытством смотрел на меня.
– А жить на что?
– Ах да, совсем забыл о жизненных потребностях! – ернически ухмыльнулся Юрий. – О грубой реальности. Устроился тут в одно место. Вернее, устроили. Благодарные пациенты.
– И что же ты теперь делаешь?
– «И не мешает ли это тебе оставаться человеком», как сказала одна чеховская героиня. Нет, Катюша, не мешает. Наоборот, мне комфортно сейчас. Я делаю любимую работу, не испытываю отрицательных эмоций. Почти не испытываю, если быть честным и откровенным. То есть испытываю, но в гораздо меньшей степени, чем раньше. А если закрыть глаза и уши… тогда совсем хорошо. К тому же работа эта очень неплохо оплачивается.
Он смотрел на меня, улыбаясь, и какое-то милое лукавство сквозило в его взгляде. Он действительно переменился. Устал и… и… успокоился. Роняет слова, не обличает, сидит в подушках, полуспит, улыбается. И яда, чувствуется, поменьше стало. Интересно, использованный яд восстанавливается или нет?
– Так что же ты все-таки делаешь?
– Таперствую. Играю, то есть на фортепьянах. В ресторане.
– Что? Ты в ресторане? Ты? – поразилась я.
– Ну что ты заладила, Катюша, «Ты! Ты! В ресторане!». Рестораны есть разные. Есть кабак, а есть ресторан. В кабаке играют калинку-малинку, пьют водку и бьют друг другу морды. А к нам приходят не просто богатые люди, а очень богатые, мультибогатые. Те, которые делают не только деньги, но и политику. У нас устраиваются деловые свидания, заключаются сделки. Наши клиенты – новая порода, скажем так, отечественных предпринимателей. Они не носят малиновых пиджаков и «цепур» и говорят, что под классическую музыку им легче думается.
– Это… мафия?
– Мафия… Слово это устарело морально, Катюша. И вообще давай без ярлыков. Тебе, как всегда, хочется расставить точки над i, классовое чутье проявить. Давай скажем так: это влиятельные люди, которые диктуют законы и политику. Согласна?
– Законы джунглей!
– А вот тут-то, Катюша, ты не права. Законы, может быть, и жесткие, по принципу – сильный всегда прав, но не забывай, что в нашей стране законы никогда не работали.
Юрий говорил непривычно мягко, терпеливо, не раздражаясь, как с… умственно отсталым. Воцарилось молчание. Я не узнавала его. Исчезли непримиримость, недовольство всем миром, высокомерие. Бунтарство исчезло. «Сломался он, что ли?» – подумала я. Теперешний Юрий Алексеевич был, бесспорно, приятнее прежнего, но… это был чужой человек, и я его не узнавала. Он смотрел на меня с легкой усмешкой, словно читал мысли.
– В некоторых европейских странах, – начал он свою любимую фразу из классиков, – существует странный обычай. Там обед подают так поздно, что никогда не знаешь, поздний ли это обед, или ранний ужин.
– Ты голоден? – спохватилась я.
– Катюша, ты забываешь, где я теперь работаю. Там голодных нет. От кофе, если не трудно, я бы не отказался.
Юрий выпил две чашки кофе и заметил, что варить кофе я так и не научилась. Я расхохоталась. Он взглянул с любопытством и закрыл глаза. Посидел еще около часу, задремал слегка. Потом посмотрел на часы:
– Неужели три? – и засобирался домой. – Я позвоню, моя красавица! – сказал он, прощаясь, и коснулся губами моей щеки. Невероятно!
– Охренеть! – сказала бы подруга детства Галка. – Точно, колдун! Привораживает!
– Не верю! – пискнул Каспар. – Он никогда не называл тебя своей красавицей! Это неспроста! Издевается?
В четыре утра раздался телефонный звонок. Да что же это такое! Ни сна ни отдыха! С ума посходили! Не открывая глаз, я с трудом нашарила мобильник.
– Ну!
– Катюша, я уже дома, – сообщил Юрий.
– А я уже сплю! – Я готова была зарычать. – Ты знаешь, который час?
– О, уже четыре! Неужели? Как бежит время… Да, поздновато, извини.
– Какого черта тебе нужно? Мне завтра рано вставать!
– Уже сегодня, – поправил Юрий Алексеевич. – Какая ты все-таки грубая, Катюша!
– Пошел вон!
– Тебе замуж нужно, Катюша, причем немедленно. Ты на глазах превращаешься в мизантропическую старую деву. Я тебя не узнаю.
А я было решила, что он переменился!
– Не звони мне больше! – завопила я. – Я не хочу тебя видеть!
– Слышать, – поправил Юрий. – А замуж за меня пойдешь?
– Что?!
– Я спросил, пойдешь ли ты за меня замуж, – раздельно выговорил Юрий, – но я понимаю, вопрос серьезный, и девушке полагается подумать, хотя бы для виду. Даже если она согласна. Я подожду. Но недолго, имей в виду.
Я бросила трубку. Через минуту телефон снова зазвонил.
– Спокойной ночи, любимая, – нежно произнес Юрий. – Помни, я жду.
И короткие сигналы отбоя.
– Ну, не подонок? Спи! – приказала я себе. – Все ответы и решения – завтра, завтра, завтра!
