Джей Макинерни (Jay McInerney) — молодой американский журналист и писатель; родился в Хартфорде, штат Коннектикут; жил в Лондоне, Ванкувере, Токио, Нью-Йорке. Окончил Уильямс-колледж. Его работы публиковались во многих американских изданиях. Автор романов «Рэнсом» («Ransom», 1985), «История моей жизни» («Story of my Life», 1988).«Яркие огни, большой город» — его первый роман — опубликован в США в 1984 году («Bright Lights, Big City». New York, Random House, 1984).
— А как вы обанкротились? — спросил Билл.
— Двумя способами,— сказал Майкл — Сначала постепенно, а потом сразу.
"И восходит солнце"1
Тебе, парень, не стоило бы торчать спозаранку в таком месте. И тем не менее ты здесь, и нельзя сказать, что эта территория совсем тебе незнакома, хотя отдельные детали ландшафта различаются с трудом. Без сомнения, ты в ночном клубе, болтаешь с какой-то бритой наголо девахой. Клуб называется не то «Разбитое сердце», не то «Ящерица». Все в голове прояснится, стоит лишь заскочить в сортир и принять дозу Боливийского Походного Порошка. Опять же, может, прояснится, а может, и нет. Какой-то внутренний голос подсказывает тебе — болезненная муть в глазах означает, что свою дозу ты уже перебрал. Ночь незаметно повернулась на своей невидимой оси: только что было два часа утра и вдруг сразу стало шесть, и ты это понял, но все-таки не хочешь признать, что добровольно перешел ту грань, за которой начинается полный распад психики и паралич периферической нервной системы. Опомнись ты чуть-чуть раньше, и можно было бы сократить свои потери, но ты уже погнал на полной скорости, как ракета, оставляя за собой дымный шлейф из белого порошка, и теперь тебе не остановиться. Сейчас твои нервные клетки напоминают отряды маленьких боливийских солдат. Вот они стоят в строю, усталые и грязные после длинного ночного перехода. Их сапоги прохудились, и они голодны. Их нужно накормить. Им нужен Боливийский Походный Порошок.
Похоже, ты попал на праздник дикарей — длинные серьги, накрашенные лица, какие-то немыслимые прически и шляпы. Ты ощущаешь, что в этой пестрой жизни есть что-то латиноамериканское, и дело тут совсем не в том, что сейчас в крови у тебя носятся пираньи, а в голове с глухим гулом бьются ритмы маримбы.
Ты прислонился спиной к столбу — то ли он потолок подпирает, то ли просто так стоит,— но тебя он подпирает, это уж точно. Лысая деваха говорит, что раньше здесь было неплохо, но потом это место облюбовали гомики. Тебе не хочется с ней болтать, даже слушать ее не хочется — единственное, на что ты способен (дожил!), это стоять истуканом и молчать.
Как тебя сюда занесло? Приволок тебя сюда, в этот кабак, Тэд Аллагэш, твой друг, а сам потом смылся. Вот Тэд как раз из тех, кому в самый раз встречать рассвет в подобном месте. Быть может, он лучшая половина твоего «я», а может — худшая. Непонятно, одним словом, какая именно. Вот, например, вчера вечером тебе было совершенно ясно, что он твоя лучшая половина. Вы начали на Верхнем Ист-сайде (шампанское плюс неограниченные перспективы) и двинулись дальше, строго соблюдая главное правило Тэда Аллагэша: каждая остановка — выпивка. Основная цель Тэда — выжать из жизни как можно больше удовольствий. В идеале — больше всех в Нью-Йорке. А для этого надо много двигаться, поскольку всегда есть вероятность, что самое большее удовольствие скрывается как раз там, где тебя в данный момент нет. Ты восхищаешься его решительным нежеланием стремиться к какой-либо более высокой цели, и тебе хочется стать таким же. В то же время ты признаешь, что он существо мелкое и при этом довольно опасное. Друзья у него все какие-то порочные субъекты с большими деньгами — совсем как его двоюродный брат из Мемфиса, которого вы встретили тем же вечером, но чуть раньше. Он не захотел идти с вами далее Четырнадцатой улицы, потому что, как он выразился, у него нет визы на дно жизни. С этим братом еще была подружка—такая скуластенькая... Вполне способная разбить твое сердце. Ты сразу понял, что она кое-чего стоит, — понял хотя бы по тому, как решительно она отказывалась признавать твое присутствие. У нее были свои тайны, свой мир: острова в лазурном море, скаковые лошади и безукоризненное парижское произношение... И тебе в этот мир дорога была заказана.
Итак, за эту ночь ты прошел путь от самых изысканных сфер жизни до ее отвратительного дна. У бритой девахи на черепушке вытатуирован шрам. Он похож на длинную, зашитую рваную рану. Ты сообщаешь ей, что шрам выглядит очень реалистично. Деваха принимает это за комплимент и рассыпается в благодарностях, но ты-то подразумевал отнюдь не что-то романтическое, а вовсе наоборот.
— Я бы изобразил такой прямо на сердце,— говоришь ты.
— Хочешь, скажу, кто их рисует? Ты удивишься, как дешево.
Не признаваться же ей, что теперь тебя уже ничего не удивит. Например, ее голос, похожий на звуки гимна штата Нью-Джерси, если его сыграть на электробритве.
