Во-первых, Толя. Он приехал поступать в Ростовский институт из Ярославля. Высокий, кудрявый, русоволосый парень лет двадцати двух, голубоглазый, конечно. Затем приземистый, кругловатый, молчаливый, с умным лицом – армянин Генрик из Еревана – приехал Ростов посмотреть. И, наконец, Алик, по соседству с которым я занял койку. Девятнадцатилетний, высокий и стройный – тоже абитуриент, но уже провалившийся, о чем он с изящной естественностью немедленно мне сообщил. Типичный красавец с восточным тонким лицом.
Да-да, не случайно, конечно, Алик сразу остановил мое особенное внимание, всколыхнув в глубине сознания нечто, потянув за ниточку, которая тут же и качала поспешно разматываться…
Не успели мы войти в ресторан (единственное место, где, по его словам, в это позднее время можно прилично поесть) и сесть за столик, как три девушки, сидевшие невдалеке, ничуть, по-видимому, не смущаясь, начали делать нам приглашающие знаки.
Алик вопросительно посмотрел на меня, я кивнул, и мы пересели.
Им было лет по восемнадцать-двадцать. Самой эффектной из трех казалась черноволосая и голубоглазая Наташа – красивая и, конечно же, гордая своей красотой (даром природы, а не личной заслугой – забыла?..). Но «красота женщины – это ее гениальность», как сказал, кажется, Жюль Ренар. Манера курить, держа сигарету между выпрямленными средним и указательным пальцами (чтобы продемонстрировать длину и красоту кисти, пальцев, ногтей), манера смотреть – сначала из-под опущенных век, ресниц, этак многозначительно и задумчиво (чтобы глаза казались «глубокими и загадочными»), затем в подходящий момент открывая их во всю ширь, показывая величину, красоту и «сражая наповал»; манера сидеть, положив ногу на ногу и откинув стан слегка назад, что должно подчеркнуть обворожительные линии шеи, бедер, ног, выразительно обрисовать грудь и одновременно создать впечатление общего превосходства, – все это и множество других нюансов, не поддающихся описанию, казалось таким знакомым…
Алик сел между нею и другой девушкой, Лидой, полной блондинкой с обеспокоенным, болезненным, грустным лицом и не слишком аккуратной прической. Я сразу подумал, что Лида, по всей вероятности, из той породы людей, которые всю свою жизнь с тоской и отчаянием подсчитывают те непрестанные разрушения, что беззастенчиво творят разные встречные, вторгаясь в их настежь распахнутый, ничем не защищенный внутренний мир.
Третья, Нина, показалась поначалу самой неинтересной из трех. Молчаливая, скованная, она сидела слева от меня, и хотя мягкий профиль ее и особенно почему-то охватывающий шею воротничок розовой блузки «лапши» выглядели очень мило, однако уныло как-то. Мне показалось даже, что Нина из тех типично провинциальных девиц, которые, вспыхнув очарованием в короткий период цветения, очень скоро сникают, вянут, линяют как-то, забывают о всех первоначальных стремлениях и надеждах, рано выходят замуж, рожают детей и становятся неотличимо похожими друг на друга – озабоченными, вечно спешащими, раздражительными, грубоватыми в разговоре и болезненно сочувствующими чужому несчастью…
Начался легкий разговор ни о чем, и в какой-то миг, когда Нина внимательно и странно посмотрела на меня, я ни с того ни с сего ощутил, что теряю уверенность. Почудилось, что от блузки ее исходит розовое сияние, а большие серые глаза выражают одновременно и покорность, и всепонимание, и просьбу. Просьбу о чем? Непонятно… Но когда она опять посмотрела на меня, я почувствовал, что обязательно, непременно должен для нее что-то сделать. Сделаю, конечно. Но что?
Мы идем по ночным ростовским улицам к озеру. Нина, Алик и я. Третий лишний – кто?
Мы идем медленно и молчим, а в небе висит большая луна, я когда с освещенных улиц мы входим в неосвещенный парк, лунный свет делает все вокруг неопределенным, таинственным, а фигурка Нины в брюках и в обтягивающей блузке – воплощение совершенства, Нина поразительно действует на меня. Не только во взгляде, но и в движениях ее теперь видна обволакивающая, почему-то безоговорочно подчиняющая меня мягкость. Когда же я говорю что-то (Алик окончательно выбрал роль загадочно-молчаливого соблазнителя), она слушает очень внимательно, и у меня возникает такое чувство, что мои слова входят ей прямо в душу, и их очень уважительно, с большим почетом принимают там. Так и кажется, что они, может быть, останутся там навечно. Еще в ресторане, помнится, я обронил какую-то фразу насчет курения (что-то насчет Швеции, где приняли национальную программу против курильщиков), без всякого нажима, впрочем (они все четверо дымили без передышки), и теперь Нина не курит, а потом вдруг говорит, что решила вообще бросить курить, что она и не курила у себя в Ярославле, а вот Ростов, мол, развращает. Не знаю почему, но меня просто умиляет ее заявление.
