Задохнувшись от собственной ярости, комкая сырую и красную от крови плеть, путаясь в длинных полах халата, Субэдэй крикнул:
— Бросьте его в юрту к моим барсам! И поставьте стражу.
— Хэйя! Может, удушить это урусское отродье, предводитель? Такой шайтан сбежит!
— Тогда ваши безмозглые головы будут насажены на шесты у моей юрты. Колодку ему на шею! Цепь на ноги! И почтите его лоб моим раскалённым тавром. Вот моя награда... за его оскал.
...День, который Джэбэ-нойон нарёк «хорошим», медленно стекал к исходу. Меж набежавших розовых и фиолетовых туч джигитовал новоявленный желтоусый месяц. Было ещё светло, но небосвод, уже утративший свой полуденный раскалённый блеск, матово зеленел. Над кочевым станом курилась мирная дрёма, пахнущая сожжённым кизяком, подгоревшей мукой и парным навозом.
Субэдэй, восседавший на тигриной шкуре неподалёку от своей юрты, монотонно давил в горсти крошкую глину. Красные, как кровь, ручейки струились у него меж пальцев. Вместе с полководцем Джэбэ он поглядывал на сложенные из речных камней жертвенники, на коих плясали змеиные языки священного пламени. Издревле повелось: между этими огнями должны были проходить все, являвшиеся на поклон к тем, кто командовал тысячей и выше... «Огнём и дымом, как объясняли знахари и шаманы, очищаются преступные помыслы и отгоняются приносящие несчастья и болезни злые духи — “дэвы”, вьющиеся незримо вокруг злоумышленника»[214].
Древний главный шаман Хангай с красными, слезящимися от трахомы[215] глазами и пятеро молодых послушников в звериных шкурах, увешанные оберегами — пучками орлиных и вороньих перьев, медными бубенцами, — пританцовывали вокруг жертвенников, постукивая колотушками по большим рокочущим бубнам и встряхивая черепа-погремушки, набитые вырванными из гнёзд зубами врагов.
— Ты прав, нойон... — Субэдэй косо поглядел на непроницаемого, замкнутого Джэбэ. Тот, подвернув длинные полы китайского кафтана, сплошь обшитого чешуйчатыми пластинами брони, сидел на куске белого войлока, на котором в серебряных чашах лежали сладости.
Чёрная бровь вопросительно приподнялась.
— Сегодня хороший день. Шаманы предсказывают: «Ночной глаз Неба благоволит к монголам. Нас ждёт битва с урусами и... победа».
— Я услышал тебя. А как же твои опасения насчёт силы бородатых урусов? — Холодные колкие искры загорелись в блестящих змеиных глазах нойона.
Субэдэй уклонился от тяготившего его разговора, раздумчиво потрякал пальцами по колену в такт своим словам, раздельно сказал:
— Промеж друзей, говорят, всякое бывает... да только дружбу их ничто изурочить не может. Завтра с первым лучом Огненной Черепахи ты со своим туменом выступишь к Днепру. И заманишь Урусов сюда, на Калку. Ты знаешь... как это сделать. Помнишь, Стрела, с каким войском от Чёрного Иртыша мы тронулись на Хорезм — царство желтоухой собаки шаха Мухаммеда?.. Где он теперь, сын бесхвостой лисы?
— Кхэ, кхэ... Кончил свою паучью жизнь в вонючем шалаше прокажённого...
— Теперь покажем бородатым собакам «хрисанам», — глаз Субэдэя с рубиновым зрачком вновь брызгал весёлой, ядовитой ненавистью, — хорошие ли мы ученики Потрясателя Вселенной!
Оба полководца рассмеялись; цокнули языком на четыре стороны, коснулись ладонями Матери-земли.
— Поклянёмся, брат, что будем оба твёрдо держаться принятого решения! — с холодной уверенностью скрепил багатур и так вдруг вспыхнул вытаращенным глазом, что Джэбэ будто обдало пламенем.
— Клянусь.
Нойон, выказывая почтение, приложил правую ладонь к сердцу, склонил голову, при этом остро вспомнив вчерашний военный совет вождей в юрте Барса с Отгрызенной Лапой.
Субэдэй-багатур приказал явиться своим десяти тысячникам, Джэбэ-нойон — своим.
Все разместились в Верховной Белой юрте, которая, подобно снежной шапке, возвышалась на седом кряже морского берега. Сидели плотным кругом на войлоках и коврах, по старшинству и значимости. Здесь собрались лучшие из лучших из обоих туменов. Это были красивые в своём мужестве и мудрые в своей зрелости люди. К каждому слову, которое здесь звучало, отношение было особое. Люди, бравшие его, не раз водили в бой свои тысячи — боевые доспехи, знаки отличия, дорогие ожерелья и редкое оружие, снятое с трупов знатных врагов, были красноречивыми свидетельствами их побед.
...Слушали твёрдые, как кремень, слова Джэбэ. Тот, по обыкновению, говорил скупо и сухо, глядя поверх голов, и словно что-то видел вдали.
— Главный стан урусов — Киев, богатый город... Завидная добыча. Дома хрисанов для таинств и обрядов огромны. Их крыши и главы с крестами покрыты листовым золотом. Наши батыры обдерут их, как шкуры буйволов, и возле Жёлтого шатра Чингизхана мы поставим коня, отлитого из чистого золота, такого же большого, как его белый жеребец Сэтэр[216].
— Ойе-е! Хвала богам!
— Темучину, Посланному Небом, слава!
Над седыми и выбритыми головами тысячников, прославленных воинов и старейшин рассыпались взволнованные голоса, взрывались страстные речи.
