«Осла в табуне уши выдают», «Кто много знает, тот мало говорит», «Держи рот — сбережёшь голову» — эти простые и древние как мир истины ещё с юности усвоил Субэдэй-багатур; строго следуя им, он достиг многого, сумев не запутаться в густых сетях коварных и тёмных интриг, умело расставленных самим Чингизханом. Уж кто-кто, а Барс с Отгрызенной Лапой не понаслышке знал о жестоко карающей руке подозрительного ко всем и ко всему Кагана. В Коренной Орде что ни день рубили головы зарвавшимся глупцам, отрезали языки самонадеянным болтунам и ломали хребты надменным гордецам.
Багатур знал: его если что и оберегало в сей жизни от гнева непредсказуемого Владыки, так это отсутствие в Орде, постоянное пребывание там, где текла кровь и монгольская сталь обрушивалась на врагов империи. Громкие победы и караваны награбленных сокровищ радовали кровожадное сердце Краснобородого Тигра, принуждая его до времени не выпускать свои смертоносные когти и не показывать длинные клыки. А потому Субэдэй был спокоен и невозмутим, как могильный камень, и в сердце его не скреблись скорпионы.
...Вот и сейчас всё шло и вершилось своим чередом, как было задумано. «Урусы идут... Хай, хай... Пусть идут. Я жду их». В душе он даже злорадствовал над промахами и оплошностями молодого соперника — Джэбэ. «Это хорошо... пусть ему опалят усы и подрубят хвост... Это только на пользу. Будет осторожней подкрадываться, точнее наносить смертельный удар».
...Этим закатным вечером Стрела наконец вернулся в монгольский стан. Его китайские латы были забрызганы кровавой слякотью и песком, но глаза горели возбуждённой радостью.
— Бог войны Сульдэ да обрадует тебя! Я, Джэбэ-нойон, исполнил твой приказ, прославленный Субэдэй.
— Приход твой да будет к счастью. Раздели со мной трапезу. Стрела. — Старик указал место на войлоках, перед которыми седобровый нукер Саклаб уже расстелил парчовый дастархан и установил большое блюдо с отварной жеребятиной.
Белые крепкие зубы темника впились в сочное мясо, жадно отдирая дымящиеся куски...
— Ешь, ешь, батыр... Ты много потратил сил! — Субэдэй, скрытно приглядывая за Джэбэ, бросил в свой щербатый рот горсть отварного перчёного риса, облизал багровым языком морщинистые губы.
...Некоторое время они молчали, всецело отдавшись еде. Когда первый голод был утолён, багатур цокнул зубом и качнул золотой серьгой:
— Где теперь урусы?
— Совсем близко, — через сытую отрыжку откликнулся нойон, вытер о стальные наколенники жирные пальцы, бросил довеском: — Ночь они простоят на месте.
— А утром? — выпученный глаз старика замер на Джэбэ.
— Будут здесь. Мои волки не дают медведю покоя! Набрасываются на него, дерут за холку и гачи[251] и, вырвав шматок мяса, отбегают, заманивая урусов под твой меч.
— Бродник с тобой?
— Со мной... — Стрела удивлённо покосился на старика.
— Гляди, не выпусти ему кишки прежде времени. Этот презренный раб мне ещё нужен! — Субэдэй расправил плечи, вызванивая кольчужным кольцом, и, берясь за пиалу с кумысом, кольнул вопросом: — Как тебе конязь Мастисляб? Посылаемые тобой уланы говорят: он свиреп и отважен, как лев... Так ли это?
— Да. Это так. Но я клянусь священной водой Керулена! А-айе! Я на аркане приволоку этого льва к твоей юрте! С живого сдеру шкуру и на его глазах брошу себе на плечи!
— Кхэ-э... хорошо сказано... — Багатур по-волчьи склонил голову набок и, пожевав коричневыми губами, кивнул темнику: — Да будет твоя голова цела и здорова. Сам не попадись в его лапы! А теперь поклянёмся, как прежде, по обычаю наших предков.
С этими словами Субэдэй положил здоровую правую руку на плечо Джэбэ, а тот свою — на изуродованное никлое плечо старика.
— Пусть сгниёт грудь того монгола, который бросит в беде другого монгола.
— Пусть пожрёт ржавь его меч!
— Да засохнет его род на корню! И да погаснет в его юрте очаг.
— Я — твой колчан. — Субэдэй испытующе посмотрел в узкие немигающие глаза.
— Я — твои стрелы.
...Близилось время серых теней. Суховей, вихривший губы курганов три дня подряд, выдохся, — тихо, недвижимо стояла трава, испятнанная пёстрыми табунами.
С излучины Калки сквозил пресный запах камыша, сырости и гнилья; где-то одиноко гукала выпь. Ломкая тишь прерывалась калёным звяком конских сбруй, редким гремком сабель о стремена, хрустом прибрежного щебня под копытами татарских разъездов. На взлобьях солончаков меркли медно-рудые следы канувшего за горизонт светила.
Субэдэй и Джэбэ продолжали коротать время у костра; оранжевые языки пламени освещали их плоские, с выпуклыми яблоками скул лица, которые заворожённо наблюдали за камланием шаманов.
