Ярослав Мудрый полностью

Нестор добавляет к этому, что воины Глеба, увидев приближающихся к ним врагов, «взяли оружия свои, хотя противиться им. Святый же Глеб взмолился к ним: „…Братия мои… Если станем противиться им, и вас иссекут, и меня погубят. Но молю вас, братия мои, не противьтесь им, но пристаньте к берегу; я же в своем корабле останусь посреди реки… Если же схватят меня, то не погубят, но… приведут меня к брату моему. Он же, увидев меня, умилосердится и не погубит меня“». Слыша эти слова, воины Глебовы покинули «кораблец», с жалостью глядя на своего князя, остающегося с немногими отроками посередине реки… Но эта картина слишком напоминает описанную Нестором сцену ухода Борисовой дружины с Альтинского поля. Впрочем, в описании самого нападения «окаянных» Нестор сближается с автором «Сказания»: «И вот нечестивые приблизились к ним и, ухватив корабль за уключины, привлекли его к себе. Те же, которые были на корабле со святым, сидели, положив весла, печалясь и плача о святом».

Автор «Сказания» вкладывает в уста Глебу слова, исполненные щемящей жалости к молодости и беззащитности святого князя. Эта мольба Глеба, обращенная к его убийцам, — едва ли не самое проникновенное место во всей древнерусской литературе: «Не деите (не трогайте. — А. К.) мене, братия моя милая и драгая! Не деите мене, ни ничто же вы зла сътворивша (никакого зла не причинившего вам. — А. К.)! Не брезете (пощадите. — А. К.), братия и господье, не брезете! Кую обиду сътворих брату моему и вам, братие и господье мои? Аще ли кая обида, ведете мя к князю вашему, а к брату моему и господину. Помилуйте юности моее, помилуйте, господье мои!.. Не пожьнете (не пожинайте. — А. К.) от жития не съзьрела (не созревшего. — А. К.), не пожьнете класа (колоса. — А. К.), не уже съзьревша, но млеко беззлобия носяща (то есть соком беззлобия налитого. — А. К.)! Не порежете лозы, не до конца въздрастша!.. Се несть убийство, но сырорезание!..»

Глеб, вероятно, не был отроком в нынешнем смысле этого слова, но агиограф изображает его таковым для того, чтобы усилить ощущение несправедливости содеянного. Он изображает Глеба безвинным агнцем, закланным на жертвеннике греха и злобы, подобно тому, как с непорочным агнцем сравнивается в Евангелиях Христос. И тем ужаснее роль окаянных убийц, не устыдившихся жалостливых слов своей жертвы.

Со слезами на глазах молился Глеб Господу, когда один из убийц, некий Горясер, повелел зарезать святого князя. Наверное, не случайно имя этого окаянного прислужника Святополка сохранилось в памяти потомков. Слишком уж красноречивым показалось оно составителям княжеских житий. В самом деле, в нем и горе, и горечь, и горящая сера — воистину оно достойно стать именем прислужника преисподней. Это одно из множества говорящих имен русской истории, увы, наполненной подобными именами злодеев и убийц. Автор приводит и другое имя — непосредственного убийцы Глеба. Среди слуг князя находился повар (или «старейшина поваром», как уточняет Нестор) — некий Торчин. Очевидно, он был торком (гузом), представителем тюркского кочевого народа, жившего за Волгой. Русские в то время не враждовали с торками — напротив, еще отец Ярослава князь Владимир вступил в союз с ними и вместе воевал против Волжской Болгарии и, вероятно, Хазарии. Именно Торчину Горясер и приказал немедля исполнить свое повеление: «Возьми нож свой, зарежь господина своего, тогда сам избежишь злой смерти!» Торчин отнюдь не захотел уподобиться блаженному Георгию, одному из защитников святого Бориса, но предпочел сохранить свою жизнь, пусть и ценой чужой жизни. Он ухватил святого за голову и умелым движением мясника перерезал ему гортань. И повар, выступающий в роли убийцы, и выбор орудия убийства — поварского («овчя») ножа — вновь знаменуют жертвенность этой смерти.

«И закла… яко агня (агнца. — А. К.) непорочна и незлоблива… И принесеся жертва чиста Господеви, и взыде в небесныя обители к Господу, и узре желанного своего брата, и восприяста (Борис и Глеб. — А. К.) венцы небесныя, их же и возжелали, и возрадовались радостию великою неизреченною…»

Смерть блаженного князя случилась 5 сентября, в понедельник. Тело его бросили на берегу, там же, где было совершено убийство. «И положили его в дубраве, между двумя кладами (колодами. — А. К.), и прикрыли, и рассекли кораблец его, и отошли убийцы злые»³⁵. Здесь, в безвестности, и пребывало тело святого князя в течение долгого времени, пока Ярослав не повелел перенести его в Вышгород и похоронить с честью возле гробницы Бориса. Так соединились тела святых братьев, как соединились в небесах их безвинные души…

Приблизительно к тому времени — второй половине 1015 или 1016 года — относится убийство еще одного сына Владимира — Святослава, княжившего в Древлянской земле. «Святополк же сей окаянный и злый убил Святослава, послав в горы Угорские, когда бежал тот в Угры», — рассказывает летописец³⁶ («Угры» — Венгрия, «горы Угорские» — Карпаты).