Звуки сражения гудели все меньше. А зверье обступало плотною стеной. Боялось, пока морозный воздух дрожал от звуков кожи сизой. Береглось. А девки руки протягивали:
- Пойдем, милый! Брата ищешь? Покажем! Покажем...
И нежно касались пальцами белыми, крови лишенными. Лица и тулупа, ладоней самих. И, быть может, не знай Дар, какими должны быть ласки женские, он бы откликнулся. Да только Ярослава - его маленькая ворожея-бахса - показала тепло женское. Мягкое. Солнечное.
Напитанное любовью.
И Дар уворачивался, рубя саблею острой что ладони эти, что волков с огненными глазами. А сам шел...
В густой сосновой глуши литавры гудели все меньше. И в какой-то миг голоса их стало не хватать, чтоб расслышать. А вот завея, напротив, усилилась. Снова обступила воина плотной стеной. Ухватилась тысячей женских рук за подол тулупа мехового, утянула. Куда?
Туда, где голос нежный. Пригожий. И такой знакомый:
- Дар! - Ярослава вот тоже так его кликала. И голосом таким же, только... мягче, что ли?
Нет, морок был хорош. Правдив, дивен. Спускался с дерева могучего, на котором всего минуту назад сидел, обвив руками-ветками ствол широкий. И напевал. Колыбельную, что он когда-то слышал. Не в младенчестве, нет. Уже потом, воином статным. Как прознала?
- Так то ж колыбельная ста-а-а-рая, ее все знают, - омела легко повела плечиком, на котором - ярин тулуп. И платье шерстяное, что из грубого морского сукна. Волосы, глаза зеленые. И даже... живот. Откуда?
Дара на миг замутило. От страха, что покинул он свою ворожею. Но он тут же напомнил себе: с Ярой Хельга. А уж в ней силы всяким больше, чем в тех ведьмах морских, что привели они с собою в Земли Лесные. И если сталось, что те защитить воинов смогли, то и островитянка укроет Ярославу.
Да и сама ворожея...
Степняк позволили коснуться ладонью холодной лица своего. Сдержался, чтоб саблею не замахнуться. Спросил:
- Брата видела?
- Бра-а-а-та? - Омела все говорила нараспев. И выходило у нее ладно, только Дар едва сдерживался. - Желтоликого Тигра? Так того в Степь унесли. Полумертвым. Госпожа говорит, не отмолят...
Она улыбнулась кротко. Словно бы и не сказала Дару ничего дурного.
- Другого. Лесного, - сдерживать себя становилось все труднее. - Здебора.
- А, этого... - Омела-Яра игралась. Кружила в снегу, пританцовывая. Да свивала кругом Дара ветки тонкие, что удерживали руки: - Этого сестры уволокли...
- Сведешь?
