— «Золотые руки» тоже были у нас. Есть такое слово: сусаль. Нет, не сусала. Вероятно, слышали выражение: «Смажу по сусалам»? — Есин покачал головой: — Я имею в виду другое. Сусальное золото. Тончайшие листки, Те, что идут на позолоту.
— «Позолота вся сотрется, свиная кожа остается...»
— Вы о чем?
— Нет, нет, продолжайте. Просто вспомнилась сказка Андерсена.
— Это не сказка, а самая настоящая быль. Существовал тут у нас кустарный промысел. Говорили, что больше такого нет и не было по России. Так ли это, не берусь утверждать, Но промысел этот древний. Может быть, и возник в пору Шехонского княжества. Золотобои. Золото для работы нужно, а где оно у крестьян?. Есть мнение и о том, что триста лет существовал этот промысел. Семнадцатый век. Большие постройки. Храмы, палаты. Отделка. Золото шло и на купола и на царские врата, на оклады икон. Пошехонцы ведь были иконописцами. То, что делали золотобои, стоит на грани с искусством. Вообще-то, мне думается, это и есть большое искусство. Не в том выражении, как это принято понимать. Художественных полотен не создавали и модных ювелирных поделок на выставки тоже не поставляли. Но эти мастера без всяких, понимаете, теоретических обоснований, без точных расчетов и вымерений могли производить работу сложнейших машин. Особое, тончайшее чувство материи. Да, да, вы слышали, конечно...
— Я слышала об удивительных мастерах, которые молотками распластывали золотую пластинку, уложив ее предварительно в специальную книжечку из телячьей кожи, до такой воздушной и филигранной тонкости, что стоило взять ее, уверяли, рукой, как она словно таяла. На пальцах оказывалась одна лишь золотистая пыльца. А этот воздушный листок, толщиною в сотые доли миллиметра, разбивали вслепую. Обладали те мастера каким-то особым чутьем. Мне казалось, такие люди должны представлять интерес для науки. Занимается же бионика изучением органов чувств животных и человека. Целые институты созданы... В разных странах...
— Но почему вы о них говорите в прошлом времени? Я надеялась их увидеть...
Есин как-то огорчительно покряхтел. Сказал с сожалением в голосе:
— Опоздали. Золотобойного промысла у нас больше нет.
— Как нет, куда же он делся?
— Закрыли. Признали нерентабельным.
— Вы сами же сказали, что это — искусство. Как может быть оно нерентабельным? Это же опыт поколений. Исторический опыт. Богатство народа. Тут ведь живое чувство в основе! То, что привязывает к жизни, создает особую атмосферу творчества. Ведь только тут, в Пошехонье, жили эти уникальные мастера? Может, время пройдет, и о золотобоях скажут: быть того не могло. Не слишком ли много ценностей, скопленных предками, мы сгоряча отнесли к отсталости и невежеству?
Есин, кивая, слушал. Спросил:
— А сами-то вы что по этому поводу скажете?
Мне нечего было больше сказать, и я поспешила напомнить о том, с чего и начался наш разговор:
— Так кто же этот мастер высшего класса?
Есин загадочно улыбнулся, спросил:
— Сыр любите?
— А кто же его не любит!
— Про наш, пошехонский, знаете? Ну вот, создатель его и есть тот самый мастер высшего класса. Галина Алексеевна Каменская.
Значит, «Шехонское княжество» не обделено людскими богатствами. В пути, когда я добиралась сюда, автобус шел просекой, и стояли вдоль дороги смешанные леса, мелькали деревни с крепкими, крытыми шифером избами, с резными наличниками, светелками. На дорогах, хотя лошадей и тут заменили машины, по-прежнему что-то выискивали не только галки и воробьи, но и нарядные, как новогодние елочные шары, щеглы, снегири, чижи и синицы. Не было и следа уныния, нищеты, о чем в свое время с такой надрывностью и тоской писал в своих стихах и поэмах Некрасов. За всю дорогу не встретилось ни одной перекосившейся, крытой соломой избы, запечатленной на фотографии в его музее-усадьбе.
Эти добротные деревенские избы, птицы, уютные улицы города, веселые перезвоны капели, запахи свежей стружки, которыми извещает о себе весна, звонкие голоса ребятишек на ледяной горе против дома на набережной Пертомки, где я жила, определили, обострили восприятие жизни нынешнего, начала восьмидесятых годов, Пошехонья — города, герб которого: в золотом поле две зубчатые зеленые полосы. Посредине, на серебряном щите — медведь во весь рост, с секирой на плече — принадлежность Ярославлю.
В один из сверкающих, звонких дней стояла я у Доски почета, как раз напротив сквера с памятником погибшим и аллеей Героев, и вглядывалась в фотографию Героя Социалистического Труда, лауреата Государственной премии, мастера-сыродела высшего класса Галины Алексеевны Каменской. Фотограф запечатлел в торжественную минуту эту нарядную, красиво причесанную женщину, передал волевую силу близко и глубоко посаженных глаз. Но, конечно, он не смог отразить всего того, что таил этот взгляд, раскрыть то, что было обозначено в подписи.