Даниил Туптало, руководивший постановкой учениками латино-греческого училища Ростова Великого «Комедии на рождество» — «Ростовского действа», написанной предположительно в самом конце XVII века, театральную музыку для нее и сам сочинял, но более подбирал из популярных тогда мелодий, исполняемых певческими хорами.
Трудно даже представить, сколько потребовалось усилий, чтобы по разным крючкам и пометам возродить те древние мелодии Даниила Туптало (псевдоним его Дмитрий Ростовский), его современников Николая Дилецкого, Василия Титова и неизвестных русских и украинских композиторов того времени.
Польско-украинское, белорусское музыкальное влияние на автора «Рождества» объясняется тем, что, окончив Киево-Могилянскую академию, он жил в украинских городах, побывал также в Вильно, прежде чем обосновался в Ростове Великом, древнейшем городе Ярославской области, который мне еще предстояло увидеть.
Он лежал у входа, как бы шагнул через порог этого небольшого здания на территории шинного и остановился в замешательстве: как, откуда появилось все то, что наполняло помещение. Эти стеклянные витрины, знамена, стенды с фотографиями корпусов, машин, портреты на стендах и в витринах под стеклом, станки на полу, а в противоположном конце довольно большого зала, прямо перед ним — семья ребристых резиновых шин, больших и маленьких, толстых и тоненьких, разноликих, как и положено в настоящей большой семье. Самая молодая из них была помечена цифрой с множеством нулей, и все эти нули за цифрой означали, что семья была не просто большой, но огромной и даже гигантской. И все ее представители разбежались по дорогам и нашей страны и пятидесяти других государств, куда продукция ярославского шинного завода направляется помеченная не только буквой «Я», но и Знаком качества — стилизованной буквой «К», вписанной в пятиугольник.
Обилие предметов и документов у меня вызывало оторопь, но вместе с тем неизъяснимое чувство близости, душевной сопричастности ко всему тому, что находилось в помещении.
— Вот видите, у нас появились свои археологические древности, — сказала высокая, худощавая женщина и попросила не называть ее фамилии, имени.
Странно, будто есть кто-то другой, кроме нее, кто, подобно наседке над выводком, хлопочет над всем, что собрано в помещении заводского музея.
— Была у нас реконструкция, расчищали фундамент старого здания, там-то его и обнаружили и сразу сюда!
Мы уставились на него с Аллой Константиновной, право, как-то неуважительно говорить в безличной форме о славном, старательном человеке, всецело преданном своему делу.
Он, вероятно, не случайно лежал у входа в музей — широкий, растоптанный по форме стопы, прошедший нелегкий и долгий путь, лыковый лапоть, заляпанный известью и еще сохранявший остатки забившейся в углубленья земли. Он был здесь не экспонатом. На стенде лежали два других, чистеньких, аккуратных лаптя, их, верно, специально плели для музея. Но они едва останавливали фиксирующий взгляд, как строка в учебнике, которую прочитывают, запоминают, включают в цепь абстрактного мышления, но оживляют, наполняют только тогда, когда связывают с практическим делом.
А этот был живой, наделенный особой образной силой, рождающей ощущение событий, с которыми он был непосредственно связан. И мы смотрели на него, на этот лапоть, но смотрели по-разному.
— Наши ветераны, да и не только они, любят свой музей. Как что найдут интересное, связанное с историей предприятия, коллектива, так сразу — сюда. Наткнулись на лапоть, раскопали его и в музей принесли. «Смотрите, — кричат, — что нашли!» И вертят его, и рассматривают, как и впрямь археологическую древность, — рассказывала хозяйка.
А я думала: «Боже мой, археологическая древность!» И вспоминала Ленинград, Васильевский остров, наш пятый «Ж» класс, который целиком ушел на биржу труда. Да разве только один наш класс? В школе остался единственный пятый, и его уже не нужно было обозначать буквой.
«Кадры решают все!» — был лозунг времени. Создавалась промышленность, нужны были люди, рабочие, которые дадут ей жизнь, и мы, пятиклассники, с чувством государственной ответственности, может быть, и не осознанной, но диктующей поступки, пошли на Кронверкский, где находилась биржа труда, слились с морем таких же недавних школьников и с волнением ждали решения своей судьбы.
Ах, как хотелось быть токарем! И как я завидовала тем, кто получал путевки на «Электросилу», на «Путиловский»! Но пока-то дело дошло до буквы «Ш», которой начиналась моя фамилия, все фабзаучи, как нынче говорят, «престижных» заводов были укомплектованы. Я попала на Обводный канал, на берегу которого стояли длинные кирпичные корпуса тогда уже старого, основанного в прошлом веке предприятия. До революции оно принадлежало акционерному товариществу Российско-американской резиновой мануфактуры и называлось «Треугольник».