Шон по утрам никогда не опаздывал больше чем на час, а похмелье и недостаток сна скрывал за очками-«консервами» в золотой оправе и ослепительной улыбкой. Небольшой благоразумный отдых по утрам и легкая болтовня с машинистками и дамами-делопроизводительницами приводили его в нужное состояние для ланча на горе Вилсон или в роще Кельвина, который заканчивался в самое время, чтобы успеть ненадолго вернуться в офис и отчитаться перед старшими партнерами, руководствуясь исключительно плодами воображения. После этого Шон был свободен и мог играть в сквош или тренироваться, играя в поло в Вельтевредене.
Обычно он ужинал дома: это было дешевле, чем уходить куда-нибудь, и хотя Шаса существенно увеличивал мизерное жалование, которое платили Шону господа Рифкин и Маркович, Шон постоянно переживал финансовый кризис. После ужина он мог сбросить смокинг и бабочку, переодеться в кожаную мотоциклетную куртку и подкованные сталью ботинки, и начиналась другая жизнь, замечательно отличная от его дневного существования, жизнь, полная острых ощущений и опасности, очаровательных ярких личностей, доступных женщин и хороших друзей, жизнь, полная сознательного риска и невероятных приключений – вроде такого, как в этот вечер.
Руфус расстегнул свою черную кожанку и улыбнулся.
– Готова, хочу и могу, как сказала актриса епископу.
Под курткой на нем был черный свитер с высоким воротником, черные брюки, на голове – черная вязаная шапка.
Им не требовалось обсуждать, что делать. Они уже четыре раза проделывали это, и все было подробно и тщательно спланировано. Однако в звездном свете под деревьями улыбка Руфуса казалась бледной и напряженной. Это было их самое амбициозное предприятие. Шон чувствовал восхитительную смесь страха и возбуждения, которые пели в его крови, наделяя его энергией.
Именно ради этого он все и делал, ради этого ощущения неописуемой эйфории, в которую его всегда погружает опасность. Сейчас это были только предвестники, далекое эхо: чем опаснее, тем будет слаще. Шон часто гадал, насколько сильной может стать эйфория; ведь должен быть пик, выше которого подняться невозможно, но в отличие от оргазма, насыщенного, но чрезвычайно краткого, Шон знал, что даже не приблизился к предельному возбуждению, вызываемому опасностью. И часто думал, как это будет. Убить человека голыми руками? Убить таким же способом женщину, но так, чтобы она под ним достигла в этот миг оргазма? Сама мысль об этом всегда вызывала у него болезненную эрекцию, но пока не представятся эти возможности, он будет наслаждаться менее напряженными моментами, такими как сейчас.
– Сигаретку? – спросил Руфус, протягивая портсигар с «гвоздиками», но Шон помотал головой. Он не хотел ничем притуплять наслаждение, ему не нужны были ни никотин, ни алкоголь, ему требовалось каждое мгновение остро чувствовать происходящее.
– Выкури половину и иди за мной, – приказал он и скользнул между деревьями.
Он пошел по тропе вдоль низкого берега ручья, потом пересек ручей в мелком месте, легко ступая по торчащим из воды камням. По противоположному берегу тянулась высокая изгородь из мелкоячеистой металлической сетки, и он присел под ней. Долго ждать не пришлось. Через несколько секунд по ту сторону изгороди появился темный, похожий на волчий, силуэт; увидев гостя, немецкая овчарка бросилась на сетку.
– Эй, Принц, – негромко сказал Шон, наклонившись вперед и не проявляя ни малейшего страха. – Эй, парень, ты ведь меня знаешь.
Собака сразу его узнала. Она только раз тявкнула – слишком коротко, чтобы в доме насторожились, а Шон осторожно просунул пальцы сквозь ограду, продолжая мягко успокаивать пса. Собака понюхала его руки и дружески завиляла длинным хвостом. Шон умел обращаться не только с людьми – со всеми живыми существами. Собака лизнула его пальцы.
Шон негромко свистнул, и по берегу к нему поднялся Руфус. Овчарка сразу напряглась, шерсть у нее на спине встала дыбом. Она угрожающе зарычала, и Шон прошептал:
– Не глупи, Принц. Руфус друг.
Шону потребовалось пять минут, чтобы познакомить их, но наконец по требованию Шона Руфус опасливо просунул пальцы сквозь сетку, и собака обнюхала их и замахала хвостом.
– Я иду первым, – сказал Шон и забрался на изгородь. По ее верху проходили три ряда колючей проволоки, но Шон перемахнул через верх ногами вперед и, изогнув спину, как гимнаст, легко приземлился. Собака поднялась на задние лапы и поставила передние ему на грудь. Шон гладил ее по голове, одновременно удерживая, пока через проволоку, еще проворнее, ловко перебирался и Руфус.
– Пошли, – прошептал Шон, и они направились к дому, а сторожевой пес шел за ними. Шли пригибаясь, перебегали в цветущих кустах из тени в тень, пока не прижались к стене, поросшей плющом.
