Он повесил трубку, и Тара увидела, что он встал из-за стола.
Тара пробежала до конца веранды, спрыгнула на клумбу гортензий и присела за кустами. Через несколько минут из боковой двери вышел Шаса. Поверх куртки он надел темное пальто. Он прошел в гараж и вывел «ягуар». Даже торопясь, он ехал через виноградники медленно, чтобы пыль не попала на драгоценные грозди, и Тара ненавидела его больше чем когда-либо. Она подумала, что должна бы привыкнуть к его разврату, но он как кот весной – ни одна женщина не может быть в безопасности от него, и его ханжеское негодование, вызванное таким же поведением Шона, родного сына, просто нелепо.
Китти Годольфин… Тара вспомнила их первую встречу, вспомнила, как журналистка реагировала на имя Шасы, и ей стала ясна причина.
– Боже, как я его ненавижу. У него совершенно нет ни совести, ни жалости. Он заслуживает смерти!
Она произнесла это вслух и тут же зажала рот руками.
«Не следовало так говорить, но это правда! Он заслуживает смерти, а я заслужила свободу от него – свободу уйти к Мозесу и нашему сыну».
Она встала из-за кустов, стряхнула землю с джинсов и быстро пошла по газонам. Луна была в первой четверти, но достаточно яркая, чтобы Таре под ноги ложилась ее тень, и Тара с облегчением зашла в виноградник и торопливо пошла между лоз, увешанных гроздьями. Обогнула винодельню и конюшню и дошла до квартир слуг.
Мозеса она поселила в комнату в конце второго ряда коттеджей, и его окно выходило на виноградник. Тара постучала; он отозвался почти немедленно: она знала, что он просыпается легко, как дикая кошка.
– Это я, – прошептала она.
– Подожди, – ответил он. – Я открою дверь.
Он показался в двери, голый, только в белых трусах, его тело блестело в лунном свете, как влажная смола.
– Глупо приходить сюда, – сказал он, взял ее за руку и ввел в единственную комнату. – Ты все ставишь под угрозу.
– Мозес, пожалуйста, выслушай меня. Ты должен знать. Завтра нельзя.
Он презрительно смотрел на нее.
– Ты никогда не была истинной дочерью революции.
– Нет, нет, я истинная, я так тебя люблю, что готова на все, но они изменили план. Залом заседаний, где ты разместил взрывчатку, не воспользуются. Заседание пройдет в парламентской столовой.
Он еще секунду смотрел на нее, потом повернулся, подошел к узкому встроенному шкафу в голове кровати и начал надевать шоферскую форму.
– Что ты собираешься делать? – спросила она.
– Я должен предупредить остальных – они тоже в опасности.
– Остальных? – переспросила она. – Я не знала, что есть другие.
– Ты знала только то, что должна знать, – коротко ответил он. – Я должен взять «шевроле» – это безопасно?
– Да, Шасы нет. Он уехал. Могу я поехать с тобой?
– Ты с ума сошла? – спросил он. – Если полиция застанет вместе в такой поздний час черного мужчину и белую женщину… – Он не договорил. – Вернись в дом и позвони. Вот номер. Ответит женщина; ты должна ей сказать только: «Идет Чита, он будет через тридцать минут». Скажешь только это и тут же повесишь трубку.
Мозес вел «шевроле» по лабиринту узких улочек Шестого района, старого малайского квартала. Днем это процветающая многоцветная община, здесь множество маленьких магазинчиков и мелких мастерских. Первые этажи старых викторианских зданий занимают магазины, мастерские портных, лудильщиков и халяльные [79]лавки; с чугунных решеток балконов второго этажа свисает сохнущее белье; извилистые улицы оглашают крики уличных торговцев, траурные гонги бродячих торговцев рыбой и детский смех.
По ночам владельцы магазинов надежно запирают двери, уступая территорию уличным бандам, сутенерам и проституткам. Ночью сюда иногда приходят самые смелые белые гуляки: послушать джаз в переполненных барах или подцепить красивую цветную девушку – больше из стремления пощекотать нервы опасностью, чем получить физическое удовлетворение.
Мозес остановил «шевроле» на темной стороне улицы. Надпись на стене провозглашала, что эта территория принадлежит «Грубиянам» – одной из самых известных уличных банд. Всего через несколько секунд рядом с Мозесом материализовался первый член банды – мальчишка с телом ребенка и лицом злобного старика.
– Смотри за ней хорошо. – Мозес бросил ему шиллинг. – Если, когда вернусь, шины буду разрезаны, я то же самое сделаю с твоим задом.
Мальчишка зло улыбнулся.
Мозес по темной узкой лестнице поднялся в клуб «Водоворот». Когда он поднимался, на лестничной площадке у стены скрытно, но яростно совокуплялась пара. Белый мужчина отвернулся, не сбиваясь с ритма.
У входа в клуб кто-то внимательно рассмотрел его через глазок в двери и впустил. Длинную, полную людей комнату заволакивал табачный дым, пахло марихуаной. Клиенты были самые разные: от черных гангстеров в широких брюках, длинных пиджаках и широких галстуках до белых мужчин в смокингах. Только все женщины цветные.
Доллар Брэнд [80]и его квартет играли слащавый печальный джаз, все внимательно слушали. Никто даже не взглянул на Мозеса, который прошел вдоль стены к двери в ее дальнем конце, но человек, стерегший эту дверь, узнал Мозеса и пропустил его.
