Когда он наконец замолчал, все долго сидели в тишине, пока наконец один из молодых людей не повернулся к девушке и сказал:
– Амелия, – Рейли впервые услышал ее имя, – Амелия, ты споешь нам?
Она не жеманилась, не опустила голову, не начала скромно протестовать. Она просто раскрыла рот, и оттуда полились такие великолепные звуки, что у Рейли по коже побежали мурашки и волосы на затылке зашевелились.
Пока она пела, он смотрел на ее рот. Губы были мягкие, широкие, как два листка дикого персикового дерева, с переходом от темного радужного многоцветья к светло-розовому в глубине рта, а когда она брала невероятно высокие ноты, Рейли видел, что ее идеально ровные зубы, белые, как кость, пролежавшая несколько сезонов в вельде, отдраенная ветром и выбеленная африканским солнцем.
Слова песни были ему незнакомы, но вместе с голосом вызывали волнение:
Она ушла с молодыми людьми, которые ее привели, а ночью Рейли увидел ее во сне. Она стояла на берегу Грейт-Фиш-ривер у омута, в котором он смыл белую глину своего детства; на ней была вышитая бусами юбочка груди и ноги голые. Ноги длинные, а груди твердые, как черный мрамор. Она улыбнулась ему, показав ровные белые зубы, и когда Рейли проснулся, его одеяло было испачкано семенем.
Три дня спустя она пришла в пекарню за хлебом, и Рейли увидел ее в глазок над столом: в этот глазок он видел все, что происходит в магазине; он вышел к прилавку и серьезно поздоровался с ней.
– Я вижу тебя, Амелия. Она улыбнулась и ответила:
– И я тебя вижу, Рейли Табака.
Ему показалось, что она пропела его имя, наделила его мелодией, какую Рейли раньше никогда не слышал.
Она купила две буханки белого хлеба, но Рейли мешкал, нарочно – он старательно заворачивал хлеб и тщательно, словно золотые соверены, пересчитывал пенни сдачи.
– Как твоя фамилия? – спросил он.
– Меня зовут Амелия Сигела.
– Где крааль твоего отца, Амелия Сигела?
– Мой отец умер, и я живу с его сестрой.
Она работала учительницей в шарпвилльской начальной школе, и ей было двадцать. Когда она ушла, унося завернутый хлеб и покачивая ягодицами под юбкой европейского покроя, Рейли вернулся в кабинет и долго смотрел в стену.
В пятницу Амелия Сигела снова пришла на собрание в пекарню и по окончании снова пела для них. На этот раз Рейли знал слова и пел вместе с нею. У него был красивый, глубокий баритон, но голос Амелии, поразительное сопрано, вызолотил его и добавил ему прелести. Когда собрание закончилось, Рейли проводил Амелию по темным улицам к дому ее тети сразу за школой.
Они остановились у двери. Он коснулся руки девушки. Под его пальцами ее кожа была теплой и шелковистой. В воскресенье, когда Рейли поездом отправился на «Ферму Дрейка» с еженедельным отчетом отцу, он рассказал матери об Амелии Сигела, и они вдвоем прошли в священную комнату матери, где она хранила семейных богов.
Мать принесла в жертву черного цыпленка и говорила с резными идолами, особенно с тотемом прапрадеда Рейли с материнской стороны, а тот отвечал голосом, слышным только матери Рейли. Она серьезно слушала, кивая, а потом, когда они ели жертвенного цыпленка с рисом и травами, пообещала:
– Я поговорю от твоего имени с отцом.
В следующую пятницу после собрания Рейли опять проводил Амелию домой, но едва они миновали школу, где она преподавала, он потянул ее в тень здания. Они стояли очень близко друг к другу. Когда он погладил ее по щеке, Амелия не пыталась отстраниться, поэтому он сказал:
– Мой отец пошлет человека к твоей тете, договориться о свадебном выкупе. – Амелия молчала, и он продолжил: – Но я не буду просить его делать это, если ты не хочешь.
– Очень хочу, – прошептала она и медленно, сладострастно потерлась о него, как кошка.
Оказалось, что lobola – свадебный выкуп – двадцать голов скота. Это очень большие деньги, и Хендрик Табака сказал сыну:
– Ты должен заработать эти деньги, как делают другие молодые сыновья.
Рейли требовалось три года, чтобы заработать столько, но когда он сказал об этом Амелии, та улыбнулась и ответила:
– С каждым днем я буду хотеть тебя все больше. Подумай, каково будет мое желание через три года и как сладок будет миг его утоления.
Каждый день после уроков Амелия приходила в пекарню и вскоре вполне естественным образом встала за прилавок продавать хлеб и круглые коричневые булки. Потом Рейли закрывал магазин, и она готовила ему ужин, а когда он съедал его, они рука об руку шли к дому ее тети.
