Ярость полностью

– Одиннадцать минут шестнадцать секунд. Ты не можешь жаловаться, – объявила она. Он улыбнулся и включил двигатель.

– Теперь давай возьмемся за твой окорок динозавра, – предложил он.

– Тираннозавра рекса, – уточнила она. – Самого свирепого из динозавров. Но нет, оставим до ужина, как ты предложил.

Ее болтовня развлекала его. Для черной незамужней девушки необычны были такие общительность и уверенность в себе. Потом он вспомнил, что она училась и жила здесь, в одной из самых больших и заполненных пациентами больниц в мире. Это вам не деревенская девчонка, пустоголовая хохотушка… и, словно стремясь это продемонстрировать, Виктория легко принялась обсуждать шансы генерала Дуайта Эйзенхауэра попасть в Белый дом на предстоящих президентских выборах и то, как это отразится на борьбе американцев за права человека – и на их собственной борьбе здесь, в Африке.

Пока они разговаривали, солнце начало садиться за город, красивые здания и парки остались позади и они неожиданно погрузились в атмосферу пригорода Соуэто, где жили полмиллиона черных. Сгустились сумерки, запахло дымом кухонных костров, и этот дым окрасил закат в дьявольский красный цвет крови и апельсинов. Узкие немощеные улицы были забиты возвращающимися с работы людьми, каждый нес пакет или сумку, и все шли в одном направлении, к своим домам, шли с работы после трудового дня, начавшегося еще затемно с мучительной поездки автобусом или поездом к рабочему месту во внешнем мире и закончившегося в темноте обратной поездкой, когда усталость становилась еще сильнее и непереносимее.

На этих забитых народом улицах фургон замедлил ход, но кое-кто узнал Мозеса и побежал впереди, расчищая дорогу.

– Мозес Гама! Это Мозес Гама, дайте ему проехать.

Они двигались дальше, и прохожие на улицах приветствовали их.

– Я вижу тебя, нкози!

– Я вижу тебя, бабу!

Они называли его отцом и господином.

Когда добрались до общинного центра, примыкавшего к комплексу административных зданий, на площади перед залом было столько народу, что им пришлось оставить фургон и последние сто ярдов пройти пешком.

Но здесь их уже сопровождали «буйволы». Громилы Хендрика Табаки расчищали дорогу в сплошной массе людей, смягчая это проявление силы улыбками и шутками, так что толпа расступалась без возражений.

– Это Мозес Гама, дайте ему пройти.

Виктория цеплялась за его руку и возбужденно смеялась.

Когда они входили в главные двери, Виктория подняла голову и прочла над ними надпись:

Обычаем националистического правительства быстро стало присвоение всем административным зданиям, аэропортам, плотинам и другим значительным для общества объектам имен политических светил и посредственностей, но невероятная ирония заключалась в том, что общинный зал самого крупного черного пригорода назвали именем белого создателя законов, протестовать против которых здесь собрались. Хендрик Френс Фервурд был министром по делам банту и главным создателем системы апартеида.

Внутри стоял оглушительный шум. Просьбу об использовании зала для политического митинга администрация, конечно, отклонила бы, поэтому официально собрание рекламировалось как рок-концерт знаменитой группы «Мармеладные мамбы».

Группа была на сцене – четверка в облегающих костюмах с блестками, которые сверкали в мерцании разноцветных огней. Множество усилителей оглушали плотную толпу музыкой, словно бомбардировкой с воздуха, а танцующие подхватывали эти звуки и раскачивались и содрогались в ритме музыки, как гигантский чудовищный организм.

«Буйволы» прокладывали дорогу через танцплощадку; танцующие узнавали Мозеса и выкрикивали приветствия, пытались дотронуться до него, когда он проходил. Но вот его узнали и в оркестре, музыка оборвалась на середине ноты, и Мозеса встретили громом фанфар и раскатистой барабанной дробью.

Десятки добровольных помощников подняли Мозеса на сцену, а Виктория осталась внизу, на уровне его колен, завязнув среди людей, двинувшихся вперед, чтобы видеть и слышать Мозеса Гаму. Дирижер попытался представить его, но его голос, даже усиленный множеством громкоговорителей, не смог перекрыть громогласные приветственные крики. Четыре тысячи глоток исторгали свирепый рев, который длился и длился, не ослабевая. Он перекатывался через Мозеса Гаму, как морские волны в шторм, а Мозес стоял, как скала, неподвластная волнам.

Но вот он поднял руки, и сразу стало тихо, над огромной толпой нависла сдержанная болезненная тишина, и в этой тишине Мозес Гама взревел:

– Amandla!Власть!

И толпа единодушно отозвалась:

– Amandla!

Он снова выкрикнул глубоким волнующим голосом, который отразился от потолочных балок и проник в самую глубину сердец:

– Mayibuye!

И они взревели в ответ:

– Африка! Да пребудет она вечно!

Снова все смолкли в ожидании, возбужденные и взвинченные, и Мозес Гама заговорил:

– Давайте поговорим об Африке, – начал он. – Поговорим о ее богатых, плодородных землях и о тех крошечных бесплодных участках, на которых вынуждены жить наши люди.