На тела воеводы и его офицеров, аккуратно уложенные на дне разбитого капонира, я набредаю буквально через пару-тройку минут с начала поисков. Примерно представив себе картину случившегося — судя по ранам, все они погибли от разрыва большого бомбического ядра, — я поспешил к своим пикинерам, гоня из сердца страшные предположения о гибели родителя.
Нет, он наверняка там, внизу, с основной массой лехов, защищающих холм…
— Аджей…
Негромкий, еле слышный зов слева — на мгновение я решил, что мне померещилось.
— Аджей…
Нет… Не может быть…
Бегом бросаюсь на едва слышимый голос и вскоре вижу своего старика, мертвенно-бледного, с трудом сидящего… Он держит на коленях голову павшего воина и с какой-то неестественной нежностью гладит его по волосам.
Брат…
Глаза на мгновение застилает пелена слез, но только на мгновение: мне жаль сводного брата, но гораздо сильнее мне жаль отца. Он всего пару месяцев назад обрел пропавшего сына, а теперь потерял его — уже навеки. Но тут же я осознал, что его мертвенная бледность вызвана не переживаниями о гибели Аджея, а большой потерей крови и что он принял бой именно здесь, среди обреченных воинов.
— Отец! Отец!!! Где?!
Не обращая внимания на слабое сопротивление, быстро провожу руками по телу отца и вскоре нахожу колотую рану в боку — широкую колотую рану, из которой по-прежнему течет кровь.
Сорвав с себя панцирь, рву на полосы нательную рубаху и перевязываю рану, стараясь затянуть ткань как можно туже. Отец, обессилев, положил голову мне на плечо и молчит, экономя силы. Наконец я закончил перевязку.
— Отец, нам нужно уйти отсюда, я постараюсь взять тебя на руки. Давай расцепим твой панцирь…
Отец сжал мою руку что было силы, с трудом поднял голову и еле-еле разлепил запекшиеся, посиневшие губы:
— Не надо, сынок, не надо… Я все…
— Нет!!! Сейчас я отнесу тебя лекарям, я смогу, я…
Еще раз сжав мою руку, отец остановил меня:
— Аджей… Аджей, твой брат…
— Да, отец, я вижу. Он дрался мужественно, но ему уже не помочь! Я…
Раздраженно качнув головой, он перебил:
— Его сиделка… та девушка из дворца… что ухаживала за ним… Она беременна… Прошу тебя, — отец устремил на меня неожиданно пронзительный взгляд своих синих глаз, — найди ее и позаботься о моем внуке… твоем племяннике… Аджей хотел взять ее в жены, нареки ее вдовой, дай имя баронов Руга…
Я мягко взял в руки ледяную ладонь отца:
— Конечно, конечно, отец…
Не в силах сдерживать рыдания, я безмолвно сотрясаюсь от слез, покрывая поцелуями руку отца. Он привлек меня к себе, ласково проведя по волосам свободной рукой так же, как только что гладил павшего сына. Некоторое время спустя он отстранил меня, указав на лежащего рядом Аджея:
— Я не видел, как он погиб… Только-только очнулся, выбрался из-под наваленных сверху тел… Смотрю — он… Он дрался надо мной, сынок, он дрался надо мной, пока не пал, но и после смерти прикрыл меня своим телом.
Я бросил уже более осмысленный взгляд вниз, огляделся по сторонам. Доспехи брата изрублены, тело его иссечено — я насчитал три глубокие колотые раны, каждая из которых была смертельной. А среди лежащих вокруг тел заурцев как минимум пять имеют следы ударов его ятагана. Подаренного мной клинка…
Мое внимание привлек новый звук в общем шуме битвы. Новый звук, который перекрыл царящий над полем гвалт, звук чистый и красивый — многочисленных боевых горнов. Таких до боли знакомых горнов, играющих атаку гусарии.
Охваченный волнением, я встал — и едва ли поверил своим глазам: из тыла заурского войска показалась многочисленная лехская конница. Навскидку не скажу, но вряд ли менее шести-семи тысяч воинов! И ошибки здесь быть не может — это атакуют крылатые гусары! Бергарский успел — и он сумел также обойти врага, зайти в тыл!!!
— Отец, смотри! Отец!!! Бергарский и гусария пришли на помощь, Эдрик успел! Отец?!
Отец молчит — молчит, низко склонившись над телом погибшего сына. Родного сына. Со стороны может показаться, что старика сломило горе, и он в великой родительской скорби припал к ребенку, вот только руки его уже не гладят заботливо его голову… Нет, они совершенно безжизненно лежат на груди Аджея.
— Отец!!!
— Ваше величество, мамлеки бросили в атаку всю конницу!
— Вижу.
Бергарский холоден и как будто даже несколько отстранен — по крайней мере, именно такое впечатление складывается на первый взгляд. Но это если не смотреть в глаза, выдающие огромное напряжение и усиленную работу расчетливого ума.
— Пан Станислав!
С королем поравнялся высокий и мощный воин — вельможный шляхтич из богатого и знатного рода Лаза, прославившийся при этом собственной храбростью и воинским искусством. В гусарии пан Станислав считается одним из самых популярных и уважаемых полковников. Учтиво поклонившись, он устремил внимательный взгляд на короля.
