Женщина с забинтованным, как у мумии, лицом лежала у окна и — о, чудо из чудес! — действительно не спала, насколько это можно было понять. Из-под желтоватой от лекарств повязки виднелся только один глаз: мутный, налитый кровью. Запястья ее тоже были забинтованы, и руки лежали поверх одеяла. Очень красивые руки, как отметил опытным взглядом майор, маленькие, но с длинными изящными пальцами. При его появлении в палате женщина глухо застонала и напряглась, словно опасалась, что незнакомый мужчина тотчас накинется на нее. Кирилл сделал успокаивающий жест, глянул в блокнот, где были записаны данные больной, и произнес, стараясь вложить в голос максимум уверенности и спокойствия:
— Здравствуйте! Моя фамилия Миронов. Я из полиции, отдел по особо тяжким преступлениям против личности. Татьяна Ивановна, вы помните, что произошло с вами?
Израненные, в темной корочке губы женщины что-то невнятно прошелестели, а из глаза покатились слезинки, сгинувшие в бинтах, словно ручей в песке.
— Не волнуйтесь, пожалуйста! — вмешался Первородов. — Вы в больнице, в полной безопасности, никто вам не угрожает. Попробуйте рассказать о том, что помните.
Женщина перевела взгляд на врача и затем тихо, с натужными хрипами в горле произнесла:
— Я… работаю диспетчером… на железной дороге. Домой шла со смены… Темно уже было и скользко… Фонари не горели во дворе, я под ноги смотрела, чтобы не упасть… А потом… Потом… Он напал.
— Нападавший что-нибудь говорил? Кричал? — быстро спросил Кирилл.
— Ни слова! Я даже не поняла, когда он в первый раз ударил. Почувствовала, как щеку обожгло, и тут увидела, что он рукой взмахнул…
Пострадавшая закашлялась и, с трудом отдышавшись, произнесла:
— Я упала на спину, хотела лицо закрыть… А он… Он опять ударил, по рукам…
Лицо женщины дернулось под бинтами, губы скривились, и она беззвучно заплакала. Чувствуя себя чуть ли не живодером, Кирилл осторожно погладил ее по руке.
— Ну, ну, успокойтесь, — мягко сказал он. — Самое страшное позади! Все теперь хорошо! Вы заметили какие-нибудь приметы? Как он выглядел, этот нападавший?
«Самое страшное как раз впереди! — подумал он с отчаянием. — В ее жизни уже ничего хорошего не будет, это ж ясно! В оставшиеся годы станет прятать лицо от людей, отворачиваться от фотографов и, возможно, даже на свадьбе своего ребенка, если таковой есть, постарается остаться за кадром».
Не подозревая о его мыслях, женщина всхлипнула и ответила:
— Темно было! Все очень быстро! Одно помню, огромный. И пуховик черный, с опушкой меховой…
«Уже кое-что», — подумал Кирилл и снова спросил:
— Он не пытался вас ограбить? Вырвать сумку?
— Не знаю! Не помню! Я сразу упала… И лицо… Господи боже мой! Что у меня с лицом?
Теперь она разрыдалась всерьез, и доктор Первородов, маячивший за спиной майора, решительно шагнул вперед и резко произнес:
— Хватит на сегодня! Больная нуждается в покое!
— Извините! До свидания! — неловко попрощался Кирилл и поднялся со стула.
Женщина не ответила.
Кирилл вышел из палаты и внезапно остановился на пороге. Хирург налетел сзади, от неожиданности схватил за плечо.
— Что еще? — Голос доктора прозвучал недовольно.
— Владимир Владимирович, позвольте узнать, где вещи потерпевшей?
— Где им быть? Само собой, в кладовке. Хотите осмотреть?
— Хочу! Будьте любезны, проводите меня, если не трудно!
В кладовой дежурила бабища необъятных размеров. Глянув в удостоверение, она подала Кириллу большую коробку и предупредила: «Тут все по описи!»
Миронов тотчас вывалил содержимое на столик и долго копался в нем, осматривая каждую вещицу, и с особым тщанием сумочку потерпевшей. Кошелек с пятью тысячами одной купюрою, несколько монет разного достоинства, две банковские карты, телефон, очки в очечнике, пилка и лак для ногтей, губная помада, тушь для ресниц, тюбик мази, кажется, от болей в суставах, и еще куча всякой ерунды, которая обыкновенно водится в дамских сумочках…
— Думаете, что-то пропало? — спросил Первородов. — Маньяк унес?
— Не думаю! — медленно ответил Кирилл и вернул коробку кладовщице. — Похоже, он ничего не берет на память. Словом, он не коллекционер. Режет ради удовольствия!
Мария Сотникова заглушила мотор, распахнула дверцу «Форда Мондео» и неуклюже вывалилась наружу, в снег и холод. До дверей было всего несколько шагов, но ноги в тонких колготках моментально замерзли. Запахнув полы короткой норковой шубки, она поспешила в дом, атакованный колючими порывами метели. В просторной прихожей снег мгновенно растаял. Грязные лужицы растеклись по паркету. «Клава, — крикнула она домработнице. — Пол протри!» и переобулась в домашние тапочки. Постанывая, схватилась за поясницу — почти полдня за рулем, да еще пробки, да мороз, от которого зубы стыли! Она едва разогнулась и прошла в кухню.
Настроение у Марии было ни к черту.
