Конн не ответил, а молча поднялся, вынырнул из палатки и вышел под дождь. На западе вспыхнула молния и послышался раскат грома. До полуночи оставалось четыре часа. В ясный день было бы еще светло, но буря окутала землю тьмой. Юноша побрел через лагерь, прошел мимо лошадей в загоне и обозных телег, потом пробрался между рядов круглых палаток для простых солдат.
Шатер Джасарея составлял сорок футов в длину и по меньшей мере пятнадцать в ширину. Снаружи под навесом стояли двое солдат, вооруженных копьями. Когда Конн приблизился, они скрестили копья.
– Что… тебе… надо? – проговорил страж слева на ломаном кельтонском.
– Меня вызывал генерал, – ответил ему Конн на тургонском. Страж удивился.
– Жди здесь. – Он протянул копье товарищу и скрылся в палатке.
Его не было всего несколько секунд. Вернувшись, он велел Конну ждать, и тот стоял на дожде, становясь все мрачнее и мрачнее. Из палатки доносились голоса, но шум дождя не позволял расслышать, о чем они говорят. Через несколько минут начали выходить офицеры и торопливо возвращаться к своим шатрам, но и теперь его не позвали внутрь. Конн начинал злиться и обдумывал, не уйти ли ему, когда его окликнули.
– Ты можешь войти, – сказал страж. – Внутри есть коврик. Вытри об него ноги. Генералу не нравится, когда у него грязь на полу. И оставь меч и кинжал здесь. С оружием входить нельзя. – Конн снял перевязь и отдал ее солдату.
Потом он вошел в палатку. Контраст между ней и обиталищем Валануса был настолько разительный, что Конн едва не рассмеялся. Мозаичный пол был уложен с удивительным искусством, в основном из маленьких белых камней, но в середине более темные образовывали голову пантеры. Дальнюю сторону отгораживали занавески, и там, очевидно, находилась спальня. С крюков свисало семь ярких светильников, озаряя шесть деревянных стульев с бархатными подушками, два дивана с вышитыми спинками и длинный резной дубовый стол. Неподалеку стояла полная углей жаровня, а около стульев лежали толстые коврики. Генерал в простой рубахе до колен и сандалиях устроился на одном из диванов. Он совершенно не походил на воина.
– Подойди ближе, – велел он.
Конн вытер ноги о коврик и повиновался. Сняв мокрый плащ, он бросил его на пол и подошел к жаровне, наслаждаясь теплом.
– Можешь сесть, – предложил Джасарей, указывая на диван.
– Моя одежда мокрая и грязная, – ответил юноша. – Лучше я постою.
– Разумно. Так вот, расскажи мне о Бануине.
– Вы знали его? – изумился Конн, стараясь выиграть время, чтобы обдумать ответ.
– Он был моим учителем и учеником, – сказал Джасарей. – И хорошо показал себя в обеих ролях.
– Я этого не знал. Бануин часто говорил о вас, но ни разу не упоминал, что вы друзья.
– Я сказал учитель и ученик, – раздраженно заметил генерал. – О дружбе я не сказал ни слова. Постарайся не делать предположений. Общение наиболее эффективно, если обе стороны точно выражаются. Так вот, я так понимаю, что он жил с твоим народом и даже женился на женщине из племени.
– Да.
– Как ты думаешь, что привлекало его в землях риганте?
– Он говорил, что любит дикие леса и горы, запах сосен и вереска. Этому он учил вас?
Джасарей оставил вопрос без внимания.
– Зачем Бануин рассказывал тебе о моих теориях?
– Он хотел рассказать мне о величии своего народа, – ответил Конн.
– Вряд ли, ему не нравились наши амбиции, насколько я помню. Ты знал, что в гражданскую войну он был генералом?
– Нет, но я знал, что он служил в армии.
– Он был прекрасным генералом – солдаты любили его, а враги страшились. У него напрочь отсутствовало тщеславие. И хотя я долго был его учеником, когда я стал командующим, он без вопросов следовал моим приказам. Редкий человек, но не без недостатков. Слишком много отвлеченных понятий – честь, благородство, отвага, совесть. Сосредотачивался на второстепенном. На природе человеческой души, возможностях изменения и покаяния. Добро и зло, правильное и неправильное – эти абстракции определяли его действия.
Конн понял не все слова. Он говорил на тургонском почти свободно, но Бануин никогда не говорил о покаянии или совести. Но если маленький торговец ценил эти вещи – чем бы они ни были, – значит, и Конн будет их ценить. Он тщательно выбирал слова, прежде чем сказал:
– Я не… владею вашим языком настолько, чтобы вести спор об этих материях. Но я знаю, что Бануин был хорошим человеком, может быть, даже великим. Он был любим чужим народом, и я всегда буду чтить его память.
– Да, да. – В светлых глазах Джасарея мелькнуло раздражение. – Люди любили Бануина. Мне он тоже по-своему нравился. Я очень удивился и огорчился, услышав о его смерти. Он рассказывал, как ушел из армии?
– Нет. Никогда.
– Жаль. Я часто удивлялся, почему столь талантливый человек стал торговцем.
– Ему нравилась такая жизнь – новые люди, новые земли.
