Ящик Пандоры полностью

Фирун снова находит формулу, исчерпывающе выражающую его ощущения:

– Конец для гусеницы – начало для бабочки.

Обожаю метафоры этого монаха! Жаль, что он не написал книгу, в которой эти две фразы горели бы огнем. Если его забудут, если я не сумею обессмертить его мысль, это будет значить, что он старался зря. В любом случае гусеница – он, бабочка – я. Мой долг – взлететь.

Он не знает, как объяснить это себе прошлому. Конец разговору кладет сам Фирун.

– Хорошего окончания пытки, Рене, – говорит монах, это звучит как «хорошего окончания вечера».

– И вам хорошего окончания пытки, Фирун. Спасибо, что помогли.

Рене Толедано ждет, уставившись на пламя принесенной монахом свечи. Снаружи бушует нескончаемая гроза. Дождавшись, пока уймется очередной приступ небесного громыхания, он откатывает валун, загораживающий выход из грота.

Перед ним совсем другой пейзаж – пылающий лес. Деревья горят, как факелы, от некоторых уже осталась одна зола.

Максимилиану Шобу мало было удалить сорняки с дорожек. Он безжалостно принялся за самые крупные мои деревья, за лучшие мои воспоминания.

Рене Толедано выходит в коридор со 111 дверями и подходит к 112-й. Перешагнув через порог бессознательного, он видит лестницу. Он закрывает глаза и медленно поднимается по ступенькам.

10-я, 9-я, 8-я… Он приблизился к поверхности, но не смеет открыть глаза.

7-я, 6-я, 5-я ступенька.

Ничего не слышу, наверное, путь свободен.

3-я, 2-я, 1-я.

Он восстанавливает контакт с настоящим. В этом участвует его осязание, но не зрение.

Он чувствует, как его отвязывают, как кладут на носилки. Потом он чувствует под собой койку.

Хватит на сегодня сильных ощущений. Наверное, доктор Шоб рассудил: «Сомневаешься – перезагрузи».

Не открывая глаз, он проваливается в сон.

«Мнемозина». Damnatio memoriae

Понятие damnatio memoriae, восходящее к Древнему Риму, означает «проклятие памяти», попросту приговор к посмертному забвению как кара за измену.

Это считалось наихудшим, что может случиться с человеком, так как продолжалось и после его смерти. Это была прямая противоположность consecration, освящению – превращению человека в святого и вечному спасению от забвения.

Угрозой damnatio memoriae римляне предостерегали своих императоров от совершения низостей. Некоторых из них считали заслуживающими такой кары.

Среди осужденных на damnatio memoriae можно назвать Марка Антония (союзника Цезаря и возлюбленного Клеопатры, выступившего против первого императора Октавиана Августа), Калигулу, Нерона и Коммода (трое последних обезумели и заделались жестокими садистами) и некоего Гету (о нем известно совсем мало, только что с ним расправился родной брат Каракалла, чтобы править самому).

Статуи приговоренных к damnatio memoriae разбивали, их имена вымарывали из надписей, монеты с их изображением переплавляли и запрещали к обращению, нарушителей запрета произносить их имя приговаривали к смертной казни.

Об их существовании нам известно из документов, сохранившихся вопреки запретам в отдаленных провинциях, куда не успевали дойти указы о придании забвению.