И с этим ничего нельзя было сделать…
– А ты бы мог тогда отдать жизнь за Бориса Николаича? Помнишь, был такой персонаж, который ему свое место уступил? На выборах? Из Томска откуда-то или из Омска…
– А, Казанник! Ему потом должность прокурора дали.
– А когда он вернулся в Томск или Омск, то дал интервью: «Если б я знал, с кем связался». Ну так жизнь бы мог отдать?
– Нет, не мог бы. Я вообще ни за кого не хочу жизнь отдавать. Не мной она мне дана, не мне ее и отдавать за кого-то. Господь Бог сам приберет, когда надо будет.
– А, сразу в кусты. Мне кажется, что Борис Николаич – это был очень удачный персонаж.
– Я очень положительно к Елкину отношусь.
– Ну. И он был очень адекватен стране, народу. Он бухал: с утра выпил – весь день свободный, нес чего-то… Чудаковат был, вот как мы. Нажрался, упал с моста – нам ведь былоприятно, что такой же человек, как мы, командует страной.
– Херак – и президент.
– А когда весь застегнутый, сильно умный, базар фильтрует, вечно трезвый… Ну как нам такого понять? Пусть такие командуют где-нибудь в Швеции… Понимаешь?
– Ха-ха-ха.
– Поэтому он так хорошо и пошел. Эта легкая, пардон, придурковатость…
– Ну…
– Вот ты говоришь – не верили. Точно! У меня один знакомый в то время был в свите Ельцина. Я его пытал: а что ж тогда было в Нью-Йорке, нажрался или не нажрался? Он не сдал патрона, отвечал очень уклончиво.
– Значит – нажрался.
– А вскорости мой знакомый ушел из свиты – ну, тогда же, в эпоху всенародной любви к Елкину. Я опять к нему прицепился. Тот опять отвечает уклончиво. Только обозначил в самых общих чертах: «Мне дико не нравится уровень обсуждения, уровень вообще бесед, тональность, когда они за столом ведут беседы о политике… Цинизм… Я не мог этого перенести и ушел». Я не верил – мне казалось, его выгнали просто, и все. Он со мной не стал спорить, сказал, что я все равно не пойму и не поверю.
– А теперь ты, наверное, понял.
– Так то теперь. И сейчас он говорит: «Хоть понимаешь, что, если б я тебе все, что ты сегодня знаешь про Ельцина, рассказал в 89-м году, это было бы бессмысленно? Все б рассказал – о его окружении, о беседах, о бабках?» То есть человек тогда уже все понял – но понял также и то, что народ не поверит. Не готов народ. Что тогда в наших бедных головах творилось? Ужас какой-то. А мы ведь себя умными считали. Должно пройти пятнадцать лет, чтоб люди что-то начали соображать… А ты, Алик, помнишь, как писатель Распутин припугнул прибалтов: «Будете сильно борзеть, Россия первая выйдет из СССР, и вы все без нее загнетесь. Без нефти, без заводов, голые и босые…» Вы типа пьете нашу кровь. А он был тонкий писатель.
– Я читал его.
– Но потом он стал публицистом, причем угрюмым таким.
– Шовинист.
