– Это 99-й год?
– Да, конец. Уволился я где-то в октябре или ноябре.
– Ну, это мужественное решение.
– Резонное решение. Которое просто вытекало из всего. Я был весьма огорчен фактом продажи – типа, сельцо с крестьянами продал. Да пошли вы на хуй, оба! Причем! Идите друг друга покупайте и продавайте, делайте что хотите. Я был зол страшно. Бывало, напьюсь и звоню по ночам бывшим коллегам: «Здравствуй, продажная тварь!» Ну как тебе этот пафос?
– Какой кошмар! Евгений Киселев прямо.
– Ну, Алик, пойми: вы капиталисты, мы журналисты, – у нас с вами разные системы координат.
– Не ты ли мне рассказывал, что журналисты отличаются превосходным цинизмом? А сам такой детский сад устроил… Парадоксально, что «Коммерсантъ» – одна из свободных газет сегодня.
– Да, может быть. Понимаешь, какая тут херня… В каждой национальной культуре, как говорил Ленин, есть две национальные культуры, ну ты помнишь, – так и в каждой журналистике есть две журналистики. И, условно говоря, есть хорошая журналистика, ну, в кавычках, а есть х…евая журналистика. И это вещи, как мне представляется, разные. Но, поскольку в итоге победила «хуевая» журналистика – по всем показателям, во всех номинациях, – то как бы вся журналистика как таковая стала ассоциироваться с «хуевой» журналистикой. И я, таким образом, для упрощения и ясности предлагаю считать всю журналистику вот такой – х…евой.
– А на самом деле? Хорошая журналистика – это кто?
– Я тебе говорю – пи…ец, она кончилась. Она не нужна просто, я думаю. Ну вот есть Юрий Рост. Он писал ломовые вещи, тонкие очерки. Сейчас он пишет уже другое, далеко не такое задорное. При всем при том, что он жив-здоров и я с ним люблю выпить, поговорить, – но при всем добром к нему отношении не могу сказать, что лицо журналистики сегодня определяет он. И не Бовин определял – которого незадолго до смерти выгнали из «Известий», между прочим. Ему зарплату снижали, снижали, доснижались до совсем никаких денег и заметки не ставили – вот он и ушел соответственно куда-то.
– А куда он ушел?
