– Вы ведь вообще-то не курите? – спросил он вместо ответа, и она опять засмеялась. – Ну, в общем – да, годитесь, хотя этот вечер мне ничего не добавил: все было почти так, как я представил себе заочно.
– В чем отличие?
Он не ответил, но раз она такая храбрая, предложил:
– Хотите, покажу вам город?
Кроме города ему хотелось показать ей еще зеленые холмы в окрестностях, натыканные так плотно, как на писаных масляной краской пейзажах на выставке, которыми художник спешит отвлечь внимание от висящей рядом знаменитой облачного вида овечки с мутной вытекающей из глаза слезой и косым фиолетовым ромбом во лбу. Но было уже поздно: во многих городах подсвечивают крепостные стены и фонтаны, но нигде еще не осветили ночью зеленые окрестные холмы или море.
– Некоторые говорят, что слова моих песен слишком искусственны для молодой женщины, – пожаловалась она.
– А теперь скажите то же самое, но с энтузиазмом, – предложил он.
– Ах, моя поэзия – букет искусственных белых роз с синтетической росой на лепестках! – воскликнула она и радостно рассмеялась.
Он показал ей только город, а в конце прогулки почувствовал, как не хочется ей возвращаться в гостиницу, встречаться там с еще двумя юными поэтессами, с которыми она совершает свое турне и которые наверняка еще не спят и иногда стучатся к ней в номер или звонят по телефону. Придется беседовать с ними о женской поэзии. К концу прогулки он знал о ней уже многое: и то, что у нее есть старшие сестры, и даже, что она, по ее словам, ужасно подурнела в последние годы. Он преодолел желание сказать ей, будто ему кажется, что он знает ее уже давно, и поэтому брякнул: «Мне кажется, я начинаю читать ваши мысли», – и тут же проклял свою глупость, так некстати была сказана эта фраза, так отдаляла она его от того, что он готовился ей предложить.
– Это потому, что я все о себе выбалтываю? – засмеялась она. – Мне кажется, я подурнела именно тогда, когда увлеклась поэзией.
Он глянул на нее: кокетничает, знает, – не такая она дурнушка. Она передернула узкими плечами под сине-желтой курткой, и он тут же, пока еще эту дрожь можно было спутать с ознобом, вызванным прохладой, предложил решительно:
– У меня две свободные комнаты в доме. Если не боишься, можешь выбрать любую из них.
– Не обесчестишь меня? – снова удивила она его своей смелостью и краткостью.
– Согни руку в локте.
Она послушалась.
– Напряги мышцу.
Напрягла.
– Можно дотронуться? – он указал на руку в том месте выше локтя, где должен был вздуться бугорок мускула.
Она кивнула, и он осторожно нажал пальцем через рукав ее куртки.
– Пожалуй, не рискну.
– Тогда поехали, – она представила себе, как завтра утром будет рисоваться перед поэтессами: «Вам было не скучно вдвоем?»
Он еще успел рассмешить и дежурного офицера, и саму поэтессу, затащив ее в полицейский участок и оставив там заявление о том, что на ближайшие сутки берет на себя ответственность за безопасность совершеннолетней девицы такой-то перед законом и ее, означенной девицы, родителями.
Дома они пили кофе с бутербродами, потом он искал комплект свежего постельного белья для нее. Стелить самому показалось ему не вполне удобным, и он указал на сложенную стопку на диване, который он разложил для нее: подъем сидения, щелчок, опускание, затихающий стон пружин.
– До завтра, спокойной ночи.
Ветер снаружи, темнота внутри дома, напряжение и ожидание, тишина, ночь.
– Там что-то скребется за стеной, мне страшно, – сказала она, постучавшись через несколько минут в его комнату. Она была закутана в одеяло, – и холодно, – добавила мрачно, чтобы он не посмел принять жалобу за кокетство.
Он чуть было не объяснил ей, что источник скрежета – дерево, которое на ветру трется ветвями о наружную стену, но вовремя прикусил язык и уже уверенно солгал, будто одеял у него больше нет. Всмотревшись в нее, он указал на свободную половину своей постели таким жестом, будто это был надувной матрас в походной палатке.
Она поколебалась, а потом напомнила, опять кратко:
– Обещано.
Он согласно кивнул, и она легла. Они объединили одеяла, но она тут же откинула их, выпрыгнув прямо в его домашние тапочки.
– В туалет, – мирно объяснила она.
Ее шлепанье в великоватых даже для него самого тапочках показалось ему таким вызывающим и таким злонамеренным, что возникшего в нем вожделения хватило бы, кажется, чтобы «обесчестить» тапочки, раз уж ей самой он сдуру наобещал быть сдержанным.
