Видит ли он меня? Не знаю. Лихорадка, как ветер, треплет его; он захлебывается кровью. Он мечется, и я вижу смятые крылья его черного плаща.
Совсем близко крикнули раненые, а вдалеке - за рядами кольев, сломанных, исковерканных, как будто обезглавленных, - они точно поют.
Он не сознает, что говорит. Даже не сознает, что говорит он, что от него исходит мысль. В ночи, то раздираемой в клочья, то вдруг озаряемой снопами молний, бред его впивается в мой мозг. Он бормочет, что логика таит страшные узы и что все между собой связано. Он произносит фразы, в которых, как взметнувшийся пламень, вспыхивают разумные слова, понятные в гимнах: Библия, история, величие, безумие. Затем он кричит:
- В мире нет ничего, кроме славы Империи!
Крик этот сотрясает неподвижные глыбы. И я, как эхо, кричу:
- Нет ничего, кроме славы Франции!
Крикнул ли я, столкнулись ли наши голоса в этой страшной ночи - не знаю.
Голова его обнажена. Он подносит руку к лицу, и на лице остается след. У него птичий профиль, тонкая шея выступает из мехового воротника плаща. На груди блестят какие-то погремушки. Мне начинает казаться, что все вокруг и мозг, и легкие угрюмых пленников, у которых мы в плену, - погружается глубже в безмолвие и человека этого слушают.
Раненый бредит, какая-то тайна его мучит: он говорит о массах, только о массах. Массы преследуют его. "Люди, люди!" - бормочет он. Несколько вздохов, невольных признаний, до ужаса нежных, ласкают землю. По временам небо рушится, и молниеносный удар света каждый раз изменяет очертания равнины. И снова мрак и раскаты, и снова эхо овладевает всем.
- Люди! Люди!
- Что люди? - камнем падает чей-то насмешливый вопрос.
- Пусть они не пробуждаются, - глухим, настойчивым голосом заявляет поблескивающая тень.
- Будь спокоен, - говорит иронический голос; в эту минуту он внушает мне ужас.
Несколько тел приподнимаются на руках - в темноте я вижу их по тяжким стонам - и озираются.
Тень говорит сама с собой, твердит безумные слова:
- Пусть они не пробуждаются.
Голос напротив меня срывается, захлебывается от смеха, набухает хрипом и все твердит:
- Будь спокоен!
На земле, на том полушарии, где сейчас ночь, проносятся кометы с пылающей сердцевиной, смешивая в одно свои крики, похожие на плач совы и на свист паровоза. Вернет ли когда-нибудь небо бескрайный мир солнца и незапятнанную лазурь!
В голове проясняется. Я начинаю думать о себе. Умираю я или нет? Куда я ранен? Мне удалось осмотреть, одну за другой, обе свои руки; живые руки: я ничего не разглядел под их липкой чернотой. Какое странное состояние лежать парализованным и не знать, что с тобой. Я с трудом могу лишь взглянуть на этот край мира, куда я упал.
Вдруг - толчок: лошадь, к которой я прислонился, пошевелилась. Я вижу: она повернула свою большую голову, уныло жует траву. Эту лошадь, с сединой в гриве, я видел недавно в полку, она подымалась на дыбы и ржала, как настоящий боевой конь, а нынче, раненная, она нема, как немы подлинно несчастные. Еще раз я вспомнил молодого оленя с перерезанным горлом на ковре свежего пурпура, и волнение, которого я не пережил в тот далекий день, сжало мне горло. Животное сама чистота. Эта лошадь - точно безмерно большой ребенок. И если бы надо было создать образ невинности, надо было бы изобразить не ребенка, а лошадь. Голова моя клонится, я слышу свой стон и лицом ощущаю землю.
Вдруг судорожное движение лошади опрокинуло меня и придвинуло еще ближе к человеку в бреду. Он вытянулся, лежит на спине. Лицо его словно зеркало, обращенное к бледной луне, и на шее в мерзостной наготе зияет рана. Я чувствую, что он умирает. Голос его теперь словно шелест крыльев... Он говорит что-то непонятное об испанском художнике, о застывших портретах во дворцах: Эскуриал, Испания, Европа... Вдруг он неистово отбрасывает людей, живших в прошлом.
- Прочь, мечтатели! - говорит он громче грозового неба, где языки пламени темны, как кровь, громче низвергающихся молний и неистового ветра, громче самой ночи, которая заживо нас похоронила и все же продолжает терзать.
Он пришел в неистовство, и во мраке душа его обнажается, как обнажено его горло.
- Истина революционна, - задыхается ночной голос. - Прочь, глашатаи истины; прочь те, что вносят смятение в темные умы, те, что сеют слова и сеют бурю; изобретатели, прочь! Они несут царство человеческое!.. Но массы ненавидят их, издеваются над ними!
Он смеется, словно слышит смех масс.
И взрыв другого конвульсивного смеха подымается вокруг нас из недр черной равнины и нарастает до бесконечности.
- Что он болтает?
- Оставь его. Ты же видишь, он сам не знает, что говорит.
- Эхма!
Я так близко от него, что лишь один слышу его голос, а он почти беззвучно кричит:
- Я полагаюсь на слепоту народа.
И слова эти ранят меня в самое сердце, и ужас расширяет зрачки - я вдруг понял: он сознает, что говорит! Образ воплощается: принц, которого я видел когда-то, в кошмаре жизни, принц, который любил кровь и охоту... Невдалеке шрапнель сотрясает тьму, взрывает и облаком подбрасывает землю, и кажется, что взрыв - это тоже чей-то голос.
