Угол направления был тщательно вычислен по карте и вручен авиатору.
Он был на 63°4´ – немного увеличенный вследствие уклонения, которое вынужден был сделать «Кэтсберд» для того, чтобы идти на север, впереди «Фултона». Местонахождение парохода было установлено очень точно. Они находились на 13°2´37´´ западной долготы по Гринвичскому меридиану и на 35°4´28´´ северной широты. Расстояние от этого пункта до Сан-Франциско составляло 446 миль, или 825 километров.
Все эти цифры были записаны и отданы Морису Рембо.
Все шлюпки с «Фултона» были опущены на воду и выстроились на 200–300 метров на пути к Сан-Франциско на случай падения, возможного вследствие изменения способа поднятия аэроплана.
Морис Рембо позаботился установить руль глубины параллельно направляющему кабелю для того, чтобы заставить направляющий блок оставаться в соприкосновении с этим кабелем с самого конца его; он поднимет его, только отделившись от этой последней точки опоры.
Этот момент было очень трудно уловить, так как, дойдя до конца наклонной плоскости, он будет находиться не более как в пяти метрах над водой.
При отлете из Мидуэя он скомандовал, находясь на высоте более десяти метров над уровнем моря, на острове Гавайи – на высоте стены кратера над лавой Галемаумау.
Но инженер вполне доверял теперь своему аппарату.
Он чувствовал его.
Он был связан с ним, как наездник с своей объезженной прирученной лошадью.
И когда, пустив винты полным ходом и крикнув «отпустите», он почувствовал, как аэроплан двинулся вперед, авиатор был совершенно спокоен: «Кэтсберд» поднимется и поплывет среди своей стихии с легкостью пловца, только что бросившегося в воду.
И действительно, аэроплан взвился легко, величественно, уносясь к синему небу, даже не прикоснувшись к воде.
И вскоре позади авиатора Тихого океана замолкли крики «ура», сопровождавшие его торжественный отлет.
Было 11 часов 20 минут утра.
Тем временем беспрестанно возрастающее волнение охватывало не только большой город Калифорнии – Сан-Франциско, но и всю Америку.
Японский вопрос, несколько лет тому назад так живо волновавший общественное мнение, вызвавший очень серьезные столкновения между штатом Калифорния и президентом Рузвельтом и который, казалось, был улажен под энергичным влиянием правительства штата – теперь возродился и привел непосредственно к роковому концу – войне, возникшей в такое время, когда Америка не ждала ее.
Давно прошли те времена, когда янки, главный поставщик Японии, искавшей у него учителей и матросов, чувствовал настоящую любовь к этим «милым маленьким япошкам» и находил удовольствие в созерцании их подражания его собственным доблестям, их инициативы и упорства.
Неожиданные победы Японии над Россией, сначала принятые в Новом Свете с большой симпатией, были первым похоронным звоном над доверием Соединенных Штатов, показав им, какой экономически опасный конкурент появился около них.
Утвердившись на берегах Тихого океана, американец думал превратить его в американское Средиземное море, и он немедленно проложил путь своему морскому империализму на запад при помощи аннексии островов Гавайских, Самоа, Филиппинских и части Марианских.
Вдруг Цусима обнаружила перед ним съежившегося на соседнем берегу противника, затаившего в тиши свою мощь и гордого своими победами и решившего поддерживать господство Восходящего солнца на океане, омывающем берега Азии.
И этот противник желал не только захватить в свои руки торговлю монгольских стран, но он еще намеревался покорить посредством инфильтрации американские острова и провинции, расположенные по берегу Тихого океана…
Японцы устремились в количестве 20 тысяч человек ежегодно в Калифорнию. В 1908 году их было 60 тысяч в Сан-Франциско, и газеты в Токио называли этот штат не иначе, как Новой Японией.
Японские и китайские эмигранты были сначала приняты американскими промышленниками очень радушно, так как они требовали за свой труд плату, которая была значительно ниже заработной платы белых, довольствовались горстью риса и были трезвы, мягки и терпеливы. Ко всем этим качествам присоединялось еще то преимущество, что они никогда не принимали участия в этих народных синдикатах, тиранических учреждениях, требования которых стали прямо легендарными.
Но вскоре опасность от возрастающей иммиграции стала очевидной. Если бы она продолжалась еще 20 лет, то монгольская раса в лице желтолицых детей, родившихся в Америке и таким образом ставших американскими гражданами, овладела бы политическими выборами точно так же, как она начала забирать в свои руки некоторые отрасли торговли и промышленности.
С тех пор началась реакция против желтой опасности в Сан-Франциско – космополитическом сброде, которому больше всего угрожала эта опасность.
