Но там не оказалось никакого гаража, только стоянка перед входом. Если машины оставляли на стоянке, зачем же ключ от гаража? Она внимательно осмотрела ключ, убеждаясь, что это тот самый отель, и вдруг от таблички с названием отеля у входной двери ее глаза пробежали по стене наверх, и до нее дошло, что, возможно, «П» означало вовсе не «паркинг». Луиза все разглядывала окна на верхнем этаже, пытаясь определить, есть ли там свет, или комнаты пустуют, а из головы не выходила мысль о том, как странно Кристин сказала о неведомых ей приятных снах – почему-то это звучало так зловеще и загадочно, словно какой-то секретный шифр, – и ей вспомнилось, как она проснулась в то утро в доме на Голливуд-Хиллз, а рядом на столике лежали ключи, и вспомнилась та мысль – знание, забывшееся сразу, как только возникло. Но возможно, главной мыслью в ее голове было то, какой старой она чувствовала себя, лежа на диване, и какой старой почувствует себя, снова ночуя в грузовике или на автовокзале.
И вот, после всех этих размышлений, Луиза бросила думать о чем-либо вообще, а просто, подчинившись какому-то импульсу, оставила грузовик, где был, и прошагала мимо Драконовых Ворот, ведущих в чайнатаун, мимо старых китайских грез, китайской болтовни и громыхания гонгов, вошла в двери отеля, пересекла холл и вошла в лифт, где ключ точно подошел к замку с надписью «Пентхауз». Она повернула ключ, и двери сомкнулись. Прислонившись к стене лифта, Луиза закрыла глаза и не открывала их, пока не услышала, как двери снова разъехались.
Двадцать лет спустя, в десятилетие, живущее исключительно задним умом, старик открывает глаза, его мозг проделывает последнее необъяснимое вычисление, и он видит, как все координаты схлопнулись к нулю.
Он сидит в окружении карт, развешанных по стенам ветхого, под снос, пентхауза. Карты мира, карты каждого континента, карты океанов и карты горных хребтов. Карты, которые он коллекционировал более шестидесяти лет, с детства, карты, над которыми работал более сорока лет, с тех пор, как стал профессиональным картографом. Почти все карты древние, многие устарели, побурели с краев и расползлись по швам, вдоль которых их складывали и опять разворачивали, снова и снова, как это всегда бывает с картами. Карты – единственное, что у него осталась, он держит их в коробке для обуви, которую таскал за собой всю свою жизнь.
Кроме карт, старика окружают клочки бумаги, на которых он делает бесконечные вычисления уже, кажется, несколько дней, хотя на самом деле еще не прошло и сорока восьми часов. Вычисления переводятся в координаты на картах. Тайна координат так захватила его, что он совсем не спит, и теперь его слегка лихорадит. Сегодня он не выходил за продуктами и в конце концов проголодался. Он ничего больше не делал, лишь сидел в разваливающемся пентхаузе на крыше ветхого, под снос, отеля, глядя на карты и отмеряя широту и долготу, иногда выглядывая в окно и снова возвращаясь к картам в возрастающей злобе на загадку координат.
Карты окружают окно, перед которым стоит старый деревянный стол, покрытый вычислениями старого Карла. Окно выходит на темные и заброшенные Драконовы Ворота, ведущие в китайский квартал, ныне скорее напоминающий город-призрак. Сгущаются сумерки, и маленькая настольная лампа сияет ярче, становится трудно различить граффити на стенах домов напротив, хотя Карл уже читал эту надпись тысячу раз, если прочел однажды. Когда и как кто-то написал именно это граффити, не совсем ясно, поскольку его не было видно, пока заслонявший его дом не рухнул. Всем домам в Сан-Франциско суждено рано или поздно рухнуть, включая, по-видимому, и этот старый обнищавший отель, в пентхаузе которого этот старый обнищавший человек устроил свое обиталище. Если уж собираешься куда-то самовольно вселиться, говорит себе Карл, вполне можно вселиться в пентхауз. Но ему интересно, каракули какого манифеста материализуются на заслоненной стене, когда и этот отель рухнет – вместе с ним.
Словно в ответ на эти мысли отель слегка дрожит. Старик напрягается.
Только не сейчас. Впрочем, почему бы и не сейчас, думает Карл, это могло бы заставить меня забыть всю эту возню с координатами. Но неужели мне хочется умереть под обломками с этой загадкой в голове, так и испустить последний вздох, ничего не добившись? Так дай мне лишь закончить вот это, прежде чем ты все обрушишь, просит Карл, на случай если его слушает Бог или судьба.
Однажды он сказал кому-то: как же он сказал? Что не он одержим картами, а карты одержимы им.
– У меня есть вера, – сказал он, – а вера выходит за пределы одержимости.
