– …Так, подпись… Клава, давай следующую… Блохину Василию Алексеевичу… Так… Вася, срочно сообщи… так…
И вместо нее кто-то из мужчин говорил Ирине Юрьевне:
– Они ж тебе и пишут русским языком: сходим с ума…
А другой мужичок, мелкий, в пожилых уже годах, по кличке Француз – за нос с горбинкой, за волнистую седую шевелюру и тонкие, торчащие в стороны серебристые усики – захватил один из двух стульев, сидел, привалившись к подоконнику, скукожившись, и говорил размеренно, редко:
– А моя курва… – И голос его, гундосый, низкий, вовсе не вязался с утонченной мушкетерской внешностью. – Убить меня хотела…
– Как – убить?
Воцарилась тишина. Француз поднял хмурые глаза, посмотрел на людей и стал нехотя говорить дальше:
– Я выпил. Пришел домой. Ну, там-сям… говорю ей: «Не п…и». А она мне в морду когтями. Я ей говорю: «Не п…и». Она за сковородку… Я хотел лечь спать. Она меня в кладовку выгнала… Я поклал тулупчик, лежу, сплю… – Француз замолчал, собираясь с мыслями. – Лежу, сплю. И ничего не вижу. Сплю. Да. Сплю… А потом просыпаюсь. Гляжу: тулупчик мокрый подо мной.
– Ну это понятно, со всяким может случиться.
– Это нет, – стал возражать Француз. – Я не того…
– Ну да, конечно…
– Нет, ты слушай сюда. – Француз залился упрямой пунцовостью. – Я встаю. А в окошке уже светает… Я встаю, дай, думаю, попью рассолу: дюже нехорошо мне. А в кухне была открытая банка с-под огурцов. Я встаю. Открываю дверь и встаю как вкопанный: ни туда, ни сюда…
– И-и-и, ты резину только тянешь…
– Нет, не тяну!.. Я гляжу: передо мной нету банки с рассолом, нету стола, нету кухни, нету самого дому… А только чего-то совсем непонятное.
– Чего же непонятное?
– Болото.
– Болото?
– Болото. Я подумал: все, допился. Но Ритку позвал: «Рит, а Рит», – говорю… Тишина. И только туман на болоте такой… И лужи такие… А в луже рыба такая… шевелится.
– Какая рыба?
– Такая. Морской налим. Я дверь обратно закрыл и снова на тулупчик сел. Сижу и думаю. А тулупчик мокрый, и пол мокрый…
– Понятно…
– Ничего не понятно… Я сижу, думаю: или снится чего, или я допился до белых лебедей, или уже помер… Но сам себя ущипнул. И тулупчик мокрый. Наверно, живой. Встаю, открываю, обратно вижу болото, туман заместо внутренности дома и большую такую рыбу в луже. Я все ж таки опять ее позвал: «Рит» да «Рит»… Молчок. Закрываю. Сижу на тулупчике и думаю, думаю… Но больше дверь не стал открывать, страшно было. Так сидел до вечера. А вечером курва пришла, стала кричать, что лучше б я сдох. Вот тогда все и прояснилось.
– И?..
– Пока я спал, было ваше землетрясение. Курва моя одна специально побежала на сопку. Чтобы меня одного волной специально смыло. А меня не смыло, вот… Кладовку оторвало и повернуло дверью к болоту, к дому задом, и тулупчик намочило. Вот. А ты мне: понятно, понятно… – Француз немного помолчал и хмуро добавил: – Я на нее в суд подам как за сознательное подставление под угрозу смерти…
Народ помолчал, но кто-то стал смеяться, и скоро уже все хохотали, отдавшись общему чувству.
Под кроватью у шкипера Бубнова от прежнего времени сохранился деревянный ящик с парафиновыми свечами: как-то получил он эти свечи из пирсового склада вместе с другими грузами для доставки рыбакам-прибрежникам. Самоходный плашкоут следовал в тот последний рейс из райцентра на юг Кунашира обслуживать местные тони. Но СП из-за неисправности в дизеле был поставлен на прикол в заливе Измены, весь груз вывезен на тракторах, а ящик со свечами забыли. Ремонт откладывался, так что вскоре четыре человека команды были временно списаны на берег, вернулись домой, в Южно-Курильск. Остался Бубнов в одиночестве следить за своим хозяйством. К зиме он перебрался из промороженного кубрика на берег, в полупустое общежитие. Шли месяцы, командировка затягивалась. Так минул год. Минул и второй. Шкипер на праздники ездил к семье, дома он занимался своим излюбленным занятием: отсыпался – и вскоре с довольно равнодушным видом возвращался в поселок, особенно и не силясь припомнить, что там было дома во время его сонного визита. В общежитии он также спал ночь и день, изредка отрываясь от любимого хобби для отправления назойливых надобностей, но и в часы бодрствования все, что он видел вокруг себя, было подернуто сонной пеленой. Словно вот так решил человек законсервировать себя по примеру кавказских долгожителей, секрет которых – в ежесуточном шестнадцатичасовом сне.
