Иду к метро, думаю: главное – себя не накручивать. Сажусь на пятую ветку. От Бобиньи до Оберкампфа начинаю себя накручивать. От Оберкампфа до Круа-де-Шаво накручиваю себя по полной программе. В моих ли интересах носить моё имя? В моих ли это интересах? Сучара. Сова очкастая. Ей нужна речь Мальро в Пантеоне? Речь Де Голля от восемнадцатого июня? Как американские танки въезжают в Освенцим? Что? Закон Годвина? Вообще плевать. Ей нужно в Бобиньи письмо от Жана Мулена? Сейчас я тебе такое накатаю. Тварюга. Так. Чего-то я разошлась. Надо угомониться.
Прихожу домой. Распечатываю форму. Пишу обоснование.
Госпожа Прокурор,
Я родилась в Советском Союзе, в городе Москве. Мои родители назвали меня Полиной. Так звали мою бабушку, мать моего отца. Она была еврейкой. Её семья бежала от погромов в Украине и Литве. Когда бабушка появилась на свет, её родители дали ей имя Песах. Что означает «переход». В этот день празднуют Исход.
Когда родился мой отец, бабушка сменила имя. Она его русифицировала. Чтобы защитить своих детей. Чтобы не портить им жизнь. Чтобы в несвободной стране им жилось чуть более свободно. В свидетельстве о рождении моего отца Песах превратилась в Полину.
В 1993 году мои родители эмигрировали во Францию вместе со мной и моей сестрой. Когда я получила французское гражданство, отец франсифицировал моё имя. Он тоже хотел защитить. Защитить свою дочь так же, как его защитила мать.
Я же хочу носить то имя, которое получила при рождении. Не скрывать, не маскировать, не изменять его. И не бояться. Я хочу сделать во Франции то, что моя бабушка не смогла сделать в Советском Союзе.
У меня нет детей, но надеюсь, что когда-нибудь будут. Я хочу, чтобы в их свидетельстве о рождении, в строке «имя матери», было написано «Полина».
Знать, что твоя мать могла свободно носить своё имя – это наследие. Я хочу передать наследие свободы, а не наследие страха.
Я хочу верить, что во Франции я могу свободно носить своё имя.
Я хочу пойти на этот риск.
Меня зовут Полина.
Январь 1990 года. В Москве открылся первый Макдональдс в СССР. Тридцать тысяч человек. Очередь в полтора километра. В ней топчусь и я, с родителями и сестрой. Холодно, но оно того стоит. Переминаемся с ноги на ногу ради западных бутербродов в индивидуальных упаковках. Когда содержимое съедено, упаковку никто не выбрасывает. Её надо вымыть, высушить и сохранить. Это доказательство. Мама заказывает отдельную картошку фри для дедушки, только для него. Бабушка на этот счёт выразилась предельно ясно.
По возвращении в нашу двухкомнатную коммуналку на Ленинском проспекте кулёк с картошкой фри остыл, а бабушки на ящике с обувью уже нет. Они с дедушкой живут в комнате с балконом. А мы с родителями и сестрой в той, что с окнами на юг. Мама посылает сестру сказать, что мы пришли. Конечно, с того конца коридора нас и так услышали, но сообщить – это почти что пригласить. Холодный кулёк всех собирает на кухне. Он сказал, что попробует! – шепчет сестра. Все садятся за стол в ожидании приговора.
