Слово улялюм в значении ‘конец, гибель, смерть’ возникает здесь из стихов Эдгара По и Осипа Мандельштама: «Что гласит эта надпись?» — сказал я, / И, как ветра осеннего шум, / Этот вздох, этот стон услыхал я: / «Ты не знал? Улялюм — Улялюм — / Здесь могила твоей Улялюм» (Э. По. «Улялюм». В пер. К. Бальмонта[511]); Я так и знал, кто здесь присутствовал незримо: / Кошмарный человек читает «Улялюм». / Значенье — суета и слово — только шум, / Когда фонетика — служанка серафима (О. Мандельштам. «Мы напряженного молчанья не выносим…»[512]).
Вероятно, ближайший интертекстуальный источник стихотворения Левина — текст Мандельштама. Обратим внимание на слово напряженного у Мандельштама (Левин создает сюжет, связанный с электрическим напряжением) и на слово кошмарный (у Мандельштама это кошмарный человек, у Левина — кошмарный паукабель).
Слова типа паукабель (паук + кабель) — результат контаминации, междусловного наложения[513]. Но соединение живого и неживого в одной сущности часто вызывает тревогу, пугает, вызывает апокалиптические предчувствия (ср.: Он плетёт электросети).
Вампирство персонажа (и чтоб выпить из любого электричество его) основано на том, что в языке слово ток этимологически связано с глаголом течь — это дает возможность воспринимать электричество как жидкость; строка шел простой аккумулятор на обычную работу напоминает выражение аккумулятор работает; слова он с утра зарядку сделал связаны с выражением аккумулятор заряжается. Эротическая образность стихотворения тоже находит соответствие в языковых метафорах: наэлектризован, как током ударило, загореться, перегореть. Совмещение живого и неживого имеется и на грамматическом уровне (в игре с категорией одушевленности одновременно с игрой омонимами: чтоб найти себе патрона), и на версификационном (в изоритмических рифмах: пролетала батарейка — ср. *пролетала канарейка; лампочка летела — ср. *ласточка летела; лапочка). Кроме того, о перегоревшей лампочке можно сказать, что она полетела.
Стихотворение о паукабеле сопоставимо с таким футурологическим предположением Михаила Эпштейна:
Основное содержание новой эры — сращение мозга и вселенной, техники и органики <…> мы выходим за пределы своего биовида, присоединяя себя к десяткам приборов, вживляя в себя провода и протезы. Между человеческим организмом и созданной им культурой устанавливаются новые, гораздо более интимные отношения симбиоза. Все, что человек создал вокруг себя, теперь заново интегрируется в него, становится частью его природы.
(Эпштейн, 2004: 124–125)М. Эпштейн назвал свою концепцию нарождающейся культурной парадигмы протеизмом, образовав этот термин и от приставки прото-, и от имени мифологического Протея:
