Языки современной поэзии полностью

В шестой строфе точное описание артикуляции [j] (йота) и [а] становится метафорой типичного представления о менталитете носителей русского и английского языков, а именно противоположность психологических установок и мотиваций поведения: Русское я открывается наружу, английское I замыкается в себя. И сразу же после этого утверждения следует его отрицание: Вот мы и снова вляпались в чушь. Не исключено, что слово чушь этимологически связано со словом чужой, во всяком случае, так считал В. Даль (см.: Даль, 1987-IV: 613, 617), и это смысловое сближение органично в стихотворении.

Показательно, что в шестой строфе имеется анжамбеман Желая вы- / разить себя. В позиции конца строки оказывается местоимение вы, начало недоговоренного глагола выразить. В стихотворении, анализирующем местоимение я, местоимение вы предстает безуспешной попыткой социального бытия личности.

Седьмая строфа начинается строками со звуковыми повторами: Лучше вернуться к неверному, подрожит ни на чем не держащееся. Омонимические фрагменты слов предваряют омонимию местоимения тот в сочетании тот свет.

Заканчивается стихотворение расчленением слова темноты на слоги, образующие слова с местоимениями и противительным союзом: тем, но и ты. Слог тем может читаться и как родительный падеж существительного тема, что весьма существенно в тексте об утрате речи и распаде личности.

Поскольку основой текстопорождения «Игры слов с пятном света» является именно билингвизм, это стихотворение можно соотнести с «Новогодним» Марины Цветаевой, написанным на смерть Рильке, особенно со строками: Не позабыть бы, друг мой, / Следующего: что если буквы / Русские пошли взамен немецких — / То не потому, что нынче, дескать, / Всё сойдет, что мертвый (нищий) всё съест — / Не сморгнет! — а потому, что тот свет, / Наш, — тринадцати, в Новодевичьем / Поняла: не без-, а всé-язычен[75].

Учитывая возможность цветаевского претекста, в финальной строке стихотворения слог тем можно понимать и как указание на строку Марины Цветаевой на тем свету — ее цитату из народной речи в стихотворении «Поезд жизни»: В удаль, в одурь, в гармошку, в надсад, в тщету! / — Эти нехристи и льнут же! — / Чтоб какой-нибудь странник: «На тем свету»… / Не дождавшись скажу: лучше! // Площадка. И — шпалы. — И крайний куст / В руке. — Отпускаю. — Поздно / Держаться. — Шпалы. — От стольких уст / Устала. — Гляжу на звезды[76].

Завершение «Игры слов с пятном света» отсылает и к роману Владимира Набокова «Дар». В этом романе прототипом Кончеева был Владислав Ходасевич, одним из самых главных образов у Набокова является зеркальное отражение, воплощаемое и в палиндромах, в «Даре» есть эпизод со световой рекламой из букв, составляющих непрерывное длинное слово, эпизод с растворением персонажа в свете, эпизод с пятном света и звоном, кроме того, «на протяжении всего романа Набоков, как жонглер, перебрасывается местоимениями „он“ и „я“, которые как бы перетекают одно в другое, объединяя объективное с субъективным, переводя рассказ в новое измерение» (Мулярчик, 1990: 5).

Итак, взгляд на поэзию Льва Лосева позволяет увидеть в его стихах очень внимательного филолога. В стихах Лосева постоянно присутствует точность мысли и слова от языка науки, а в его научных исследованиях — та степень концентрации смысла, та лаконичность и живость языка, которые вырабатываются поэзией. А в своей «мрачной веселости» (выражение Сергея Гандлевского) Лев Лосев умеет сказать гораздо больше, чем сказали бы мрачный и веселый человек в отдельности, даже если они были бы поэтами.

Одно из самых известных стихотворений Генриха Сапгира[77] состоит из 24 строк, в которые помещено только два слова:

Лев Аннинский пишет об этом стихотворении так: