Среди ученых — новых друзей Ибн Сины — оживление.
— Ну и молодец Фараби!
— Оказывается, философ — это не только мыслитель, это еще и дипломат!
— Газзали разъединил философию и религию, — продолжает говорить народу на площади Регистан Бурханиддин-махдум, — Газзали дал им единственно правильное соотношение: философия должна подчиняться религии, как подчиняется царю войско, ибо философия призвана охранять религию — царицу наших мыслей и чувств, а не сворить с ней.
— Вопрос соотношения философии и религии, — говорит Ибн Сина в Гургандже своим друзьям, — был решен Фараби в двух планах: в совершенном государстве, где правит народом Царь-Мудрец, религия должна подчиняться философии целиком и нести на себе только воспитательную функцию, полностью контролируемую государством. В несовершенном же государстве, в котором мы с вами живем, философы должны создавать видимость согласия философии и религии, что и начал делать Фараби, а мы продолжаем. Для этого иногда приходится темно излагать. А некоторые свои мысли и вовсе приписывать Аристотелю. Но все-таки для того, чтобы и своих не запутать, я ввел в философию учение о… двойственности истины: мол, одно и то же явление надо раскрывать неоднозначно: с точки зрения философии и с точки зрения религии. И только тот, кто понимает это, может пройти по осторожным этим оговоркам в царство нашей истины.
А тот, кто не понимает, варит суп из петуха, сунутого со всеми перьями в котел.
— Газзали, — продолжает Бурханиддин-махдум, — резко выступил против учения Фараби и Ибн Сины о двойственности истины. Истина может быть только одна!
— А не убил ли Газзали философию, отделив ее от и религии, как убивает порой безрассудный отец сына, жестоко выгнав его из дома? — спросили из толпы студенты медресе, будущие муллы.
— Нет, — ответил Бурханиддин. — Не убил. А даже наоборот, способствовал дальнейшему развитию философия и других наук, потому что, убрав учение о двойственности истины, религии отдал религию, философии — философию. Без всякой путаницы ученые могли теперь заниматься только науками, А Коран, как вы знаете, не препятствует изучению наук: 250 его аятов носят законотворческий характер, 750 — призывают изучать природу.
И не Мухаммад ли сказал: „Стремление к знаниям и наукам — долг каждого мусульманина“. Не Мухаммад ли назвал ученых своими истинными наследниками? Не он ли в третьей суре Корана восхищено провозгласил: „Поистине, в создании небес и земли, и в смене ночи и дня — знамения для обладающего умом, — тем, которые размышляют о сотворении небес и земли. Господи наш!
Не создал ты этого попусту“.
— Воистину тай — поддержала толпа.
‘ — Не он ли сказал в 67-й суре Корана: „Ты не увидишь в творении милосердного никакой несоразмерности., Обрати свой взор: увидишь ли ты расстройство? Потом обрати свой взор дважды: вернется к тебе взор с унижением в утомленный“. — воистину так, — как море, вздохнула толпа.
— Почему Мухаммад беспрестанно призывал нас размышлять над природой? Потому что: „Аллах ничего не изменит в людях, пока они сами не изменят свой внутренний мир“.
— Воистину так, — сказала толпа.
— И еще Мухаммад сказал: „Аллах сотворил людей во мраке, а затем возлил на них частицу своего света“.
Вот в этом то свете и ищите истину, а не в мутном омуте двойственной истины.
Остановимся, читатель.
Рассудим Газзали и Ибн Сину — этих двух гениев.
То, что сделал Газзали в XI веке на Востоке, в XIII в Европе сделал Фома Аквинский, сын графа, из Ландольфа, родственник царской семьи Гогенштауфенов, „Ангельский доктор“, окончивший два университета: Парижский и Кельнский, лучший ученик Альберта Великого фон Больштедта, Когда католическая Европа встала перед необходимостью открыть дверь Аристотелю — не впустить его она уже не могла, как не могла остановить человеческую мысль, — на помощь ей пришел Фома Аквинский. Он очистил Аристотеля от материализма, „христианизировал“ его и такого, выхолощенного, ввел в католицизм. На Востоке первыми открыли Аристотеля… философы, а не богословы, и именно его материализм они вознесли на такую высоту, что об очищении Аристотеля и введении его в ислам нельзя было уже и думать. Единственное, что оставалось, это отделить философию от религиозной ее оболочки, что и сделал Газзали. Кстати, он сказал: „Из числа философствующих мусульман ни один не постиг аристотелевской пауки так глубоко, как эти два мужа — Фараби в Ибн Сина“. Но чтобы победить врага, Газзали должен был знать его оружие. И потому сам так изучил Аристотеля, что ученик Газзали — Ибн аль-Араби, смеясь, сказал: „Учитель вошел в желудок философии, а затем, когда захотел выйти оттуда, уже не смог этого сделать“ — то есть сам стал замечательным философом против своей воли.
Газзали напишет впоследствии прекрасные учебники по логике, метафизике с позиций как раз аристотелизма, и Европа в латинском переводе будет с восхищением их читать, думая, что автор их — философ. (Переводчики опускали предисловие, где говорилось, что Газзали-богослов.)