Такой книги у человечества еще не было. Представьте, держит Беруни в руках земной шар и думает: из чего он сложился? Как сформировался? Какие силы в этом участвовали? Каков его путь от вращающегося облака газов и пылеобразной космической смеси до прекрасного горного склона, покрытого цветами? Почему Земля перемежается гигантскими морями и океанами? Почему поверхность планеты не ровная, а есть гигантские впадины, горы, возвышенности, низины? Вопросы, которые мог бы задать ученый, высадившийся на незнакомой планете.
Беруни в 17 лет делал глобус, определил долготу более чем для шестисот городов, измерил радиус и определил величину диаметра Земли, то есть привык мыслить, находясь как бы над Землей, созерцая ее в своих размышлениях отстранено от себя. Отсюда и необыкновенный масштаб его мысли. А чисто современный, опирающийся на опытное знание и естественно-научные доказательства метод его дал мысли редкостную глубину. Поэтому, открыв «Тахдид» или любой другой его труд, читая тысячу лет назад написанные строки, испытываешь удивительное наслаждение от ясности и свежести мысли, имеющей значение и для наших дней. Если подвиг Ибн Сины состоял в том, чтобы углубить тезис Аристотеля о вечности мира, продержаться на нем весь свой век, то и дело вступая за него в бой (чем и объясняется особая трагичность его судьбы), то подвиг Беруни был в другом. В философии, которая не занимала у него первенствующего значения, он говорил о СОТВОРЕННОСТИ мира богом и о связи его с Высшим Единым, как сотворенного с творцом, в научных же трудах, в особенности в «Тахдиде», твердо и ясно обосновал объективный характер природы, развитие ее по своим, НЕ ЗАВИСЯЩИМ ОТ БОГА законам. Для того чтобы совершить то, что совершил Беруни, нужно было иметь не меньшее мужество. Ибн Сина и Беруни, два гения века, сделали одно дело: подпалили дом теологии с двух сторон. Поэтому то, наверное, и была необходимость в одновременном их существовании: одному такого не осуществить.
В истории Земли Беруни видел ритм огромных геологических эпох, ощущал постепенность становления того или иного вида животных, растений, их полное раскрытие и увядание, смену другим, новым, видом, мыслил Землю в чистом ее, космическом бытии до человека, потом с человеком, и предполагал ее существование посла деятельности человека.
«Суша перемещалась на место моря — писал Беруни, — а море на место суши в древне времена: если до существования человека в мире, то и неизвестные, а если после, то в незапамятные, поскольку сведения обрываются по прошествии данного времени, особенно, если они касаются явлений, существующих в виде изменений, часть за частью, так что вникнуть в эта явления могут лишь набранные».
Учение Беруни об образованна Североиндийской и Туранской низменностей высоко оценивается современными учеными. Беруни из 500 лет предвосхитил теорию Леонардо да Винчи об образовании Ломбардской низменности. В «Тахдиде» Беруни выскажет мысль в о функциональной зависимости размеров обломков осадков от объема течения реки. Историки геологии предлагают назвать этот закон его именем [108].
Спорит, волнуется толпа на площади Регистан после того, что им рассказал слепой Муса-ходжа. Не знают, что — делать, судьи. В полной растерянности Бурханиддин.
Муса-ходжа достал яблоко, начал медленно счищать С него ножичком кожуру.
— Пока вы шумели, — сказал он, кладя кусочек яблока в рот, — материки пододвинулись друг к другу. На три волоска.
Толпа замерла, обиделась — серьезный разговор стара к превратил в сказку. Но тут Муса-ходжа поднял шкурку от яблока:
— Вот столь же тонка и кора Земли. Беруни считает, что она не застылая, а беспрестанно дышит, изменяется, Живет, то опускается, то поднимается. Вот почему сдвигаются горы, проваливаются города. Материки же, словно листья деревьев, плывущие по воде, медленно движутся друг другу навстречу или расходятся [109].
Али слышал, как русский офицер восторженно и громко что-то сказал другому офицеру, бухарцы даже оглянулись на него.
— Что, что он сказал? — спросили они друг друга.
— Ну и Восток, сказал, — перевел толмач.
— Беруни, как и Ибн Сина, — продолжает Муса-ходжа, — считает, что природа сама вырабатывает себе формы. Не берет их у бога.
— Не Беруни ли в философских трудах опровергает Ибн Сину, говоря, что мир создан богом? — перебивает старика Бурханиддин. — Причем говорил он это с семнадцати своих лет до восьмидесяти!
— У каждого своя тайна, — заключил Муса-ходжа. — Одному выпадает первому зажечь свет в темноте, и сам он иногда сгорает при этом факелом. Другому — всю жизнь поддерживать огонь, кидая в него вместо поленьев свои года.
Ибн Сина, придя в Гурган, попал на похороны Кабуса. От жестокости этого аристократического старика стонала уже вся страна. Войска схватили Кабуса и предложили трон его сыну Манучехру. «Сына уговаривали прикончить отца, — рассказывает историк Ибн ал-Асир. — Манучехр приказал отправить отца в баню и отобрать у него одежду. А была зима… Кабус замерз в бане». Таким образом, Манучехр не пролил его крови и вроде бы в смерти не виновен.