— Над религиозными пророками Ибн Сина смеялся, — говорит Бурханиддин народу. — Вот, послушайте, что он написал в юношеском трактате «Освещение», в 20 (!) лет! «Основателю религиозного закона необходимо, чтобы он так объяснял смысл своего учения, чтобы оно исключило всякие ошибки и неточности, и сделать его понятным всякому… А если ученые и мудрецы не могут понять его учение без комментария, то как же могут понять его без обстоятельного изложения непроницательные люди и арабы, имеющие дело только с пустынен и верблюдами?! Выходит… люди не нуждаются и пророках и его миссия бессмысленна».. Ужас, ужас… Я пока переводил для вас ночью этот кусок, чуть о ума не сошел. Ведь это он о пророке Мухаммаде так говорит! И о Коране!
Толпа поддержала Бурханиддина внезапно взорвавшимся негодованием.
— Так почему же но главе государства Ибн Сины стоит не Философ-Мудрец, как у Фараби, а Философ-Пророк? — продолжает Бурханиддин. — Потому, считает Ибн Сина, что не всякий философ может быть вождем народа, а только тот, на кого указало небо тем или иным знаком. Философов много, но кто из них истинный? Во всех поздних своих работах — в «Книге спасения», в книге «Указания и наставления» — Ибн Сина настойчиво проводит эту мысль: «Между людьми, — пишет он, — должны быть установлены истинные отношения и справедливость… создаваемые законодателем… на основании знамений, не вызывающих сомнений в том, что они исходят от господа». Так вот, таким посланником бога он и возомнил себя, а таи как власти у него не было, то прилепился к несчастному Шамс ад-давле, молокососу, щенку, беспутному гуляке. Вот почему Ибн Сина оставил Казвин и помчался в Хамадан, узнав, что Шамс ад-давля отделился от матери, решив править самостоятельно. Но прежде чем отпустить его из Казвина, мы должны предъявить Абу Али одно очень серьезное обвинение… Слушайте то!
Живя в Казеине, Ибн Сина не мог не посещать замок4 крепость Аламут, расположенный в 35 километрах севернее города, в районе Рудбар, на вершине горы. Это орли нов гнездо построено в 860 году дейлемитский правителем. Славилось неприступностью, библиотекой, астрономическими инструментами. Об Аламуте Ибн Сине могла рассказать Сайида — ведь в ее жилах текла кровь непокорных дейлемитских царей, это ее родина, Ибн Сина, конечно, занимался в Аламутской библиотеке, наследнице зороастрийских традиций и знаний, оказал затем сильное влияние на Насира Хусрова, Насреддина Туси, испортил еще одно чистое сердце — друга Омара Хаяма, его сотоварища По Школе — Хасана Саббаха.
— Как Ибн Сина мог повлиять на Насира Хусрова, — вскричал, не выдержав, Муса-ходжа, — если никогда с ним не встречался?!
Бурханиддин замер. Все что угодно он ожидал, только не этого. «Нашли все же старика родственники, выкрали из павлиньего сарая. Неужели конец?»
Толпа удивленно разглядывала слепого старика, как воскресшего мертвеца. Все были совершенно уверены, что Муса-ходжа убит. Бунтовщиков в Бухаре убирают быстро и тихо. О старике ничего не было слышно с тех пор, как он повесил на шею чалму и занял место Ибн Сины.
— Насира Хусрова взяли мальчиком но дворец Махмуда, — продолжает Муса-ходжа. — Это тот самый мальчик, который рассмеялся в лицо султану, когда дна других от страха вспотели. Помните? Потом Насир стал винным другом Махмуда и до сорока лет «предавался разврату», по его же собственному выражению. «Когда вспоминаю об этом, — говорил он в старости, — то лицо мое становится черным, а душа краснеет. Выбежал я, как осел, на весеннюю зеленую лужайку. Пил, брал подачки, не помогал бедным, писал глупые стихи. От того вина, которое я выпил вместе с Махмудом, и сегодня у меня кружится голова…»
Насир Хусров младше Ибн Сины на 24 года. Можно сказать, сын его. Они действительно никогда не виделись. Но в сорок лет Насир Хусров вдруг оставил все и совершил хадж. Семь лет скитался по Ирану, Сирии, Палестине, Египту, Армении, Азербайджану, очищал душу в размышлениях.
— Что же случилось с ним? — удивились в толпе.
— Султан Махмуд любил, когда все ПИЛИ в его дворце, чтобы, меньше думали о переворотах, — продолжает Муса-ходжа. — А Насира, этого аристократического юнца, он и вовсе держал под особым прицелом. Насир наводоживал его благородством происхождения, свободой души, глубоким, взысканным умом. Султан даже называл эго «дорогой ходжа», хотя между ними была разница в 34 года!
В толпе раздались возгласы удивления, — Как-то Хусров, — продолжает старик, — слушан Фаррухи, сказал:
