— Послушай, Люсинда, — сказала Мэг. — В этой ситуации нет абсолютно ничего крутого, как ты этого не понимаешь? Убийство Этана раскололо мою жизнь — испортило мои отношения с Ларк, оторвало от племянниц, которых я нежно люблю, отрезало меня от Ред-ривера. Часть моего мира разрушена. А почему? Потому что я стараюсь тебе помочь — и безуспешно пытаюсь докопаться до правды о том, что случилось в то утро. Как ты можешь, черт побери, даже думать, что врать о происшедшем и препятствовать следствию, это круто?
— Это был последний чертов раз, когда я тебе вообще что-то рассказываю, — сказала Люсинда. — А я, дура, думала, что ты хочешь что-то узнать обо мне, о моих чувствах. И не понимала, что речь идет только о тебе!
— Как ты смеешь так говорить! После всего, что я для тебя сделала!
— Ну вот! Опять поехали! Ты говоришь, как раньше говорили Этан с Ларк, — обо всем, что все вы
Вскоре после этого она ушла из квартиры, громко хлопнув дверью. Мэг была в нише на кухне и не видела, как она уходила. Она подумала, что Люсинда вышла покурить, успокоиться. Они обе хорошенько спустили пар, и сама Мэг чувствовала себя усталой. Она начала беспокоиться только через полчаса, когда Люсинда не вернулась. Мэг накинула куртку и вышла поискать ее. Было очень холодно, со стороны реки дул пронзительный ветер. Тротуар был пуст. Мэг вновь поспешила наверх и вошла в кабинет, который Люсинда превратила в свою спальню. Шкаф был распахнут, ящики стола приоткрыты, новых вещей Люсинды не было. На столе была оставлена написанная корявым почерком записка:
Той ночью Люсинда так и не вернулась. Не вернулась и на следующее утро. Мэг позвонила Франсин. Мэта тоже дома не оказалось. Полиция составила на обоих подростков словесный портрет. Люсинда, которая считалась официально выпущенной под залог, превратилась теперь в разыскиваемого беглеца.
— Вы бы оставили меня в покое, Мэг, — позже в тот же день сказала ей пастор, когда перед ее домом остановилась полиция. Это был голос изможденного и глубоко потрясенного человека. — Если бы Люсинда оставалась под стражей, она была бы защищена от города, а мы — от нее. Люди здесь очень взволнованы. Озабочены тем, что она может вернуться и принести беду. Пола Йодер требует от полиции защиты. Том Хадлсон только что спросил меня, не считаю ли я Мэта опасным. Они относятся к моему сыну, как к преступнику, и — мне жаль, что приходится это говорить, — я виню во всем этом вас.
Следующие несколько дней представляли собой бесконечную серию телефонных звонков: Бордман, Хадлсон, двое других детективов штата, Франсин каждые несколько часов проверяли, нет ли у Мэг каких-то новостей о Люсинде. В течение этого ужасного периода Мэг видела, как исчезает филантропическая маска Франсин, обнажая ее истинную, болезненную, мощную любовь к сыну.
— Я просто хочу, чтобы он вернулся, — однажды сказала Франсин Мэг. — Если Мэт и Люсинда позвонят вам, скажите ему от моего имени, что для меня не имеет значения, что он сделал. Я буду с ним. Невзирая ни на что… если только он придет домой.
Хотя Мэг и не была матерью, она понимала, что приходится переживать Франсин — чувство вины, беспомощность, внутренние сомнения. Мэг пообещала взять на себя ответственность за Люсинду и потерпела неудачу. Она позволила подростку спровоцировать себя, дала своему характеру встать на пути здравых суждений. Она упустила Люсинду, и теперь, как и Франсин, ей хотелось только одного: чтобы она вернулась невредимой. Но, она мало что могла сделать, разве что постоянно справляться о ней в полиции. Только ждать и беспокоиться.
Сейчас Мэг, как никогда, чувствовала себя отрезанной от нормальной жизни. Эйб тоже не звонил. Был ли он так занят на своем процессе в Лос-Анджелесе? Или он узнал о последнем случае с Люсиндой и решил умыть руки по отношению одновременно и к ней, и к ее проблемам? Конфискация залоговых денег только усугубляла ее финансовые трудности. Новая презентация фирмы «СпортсТек» была отложена на начало января. Все в ее жизни, казалось, пребывало в состоянии какой-то кошмарной неопределенности.