Рязанцев, не отрываясь от клавиатуры, отозвался:
— Жди своей очереди, Данила-мастер. Сперва мы его по своим эпизодам отработаем, потом — по росту.
— Мужики, я в ваши дела не лезу. Вы мне только скажите, стоит овчинка выделки или нет? «Глухарей» у меня немеряно, хочется хоть один на халявку поднять, — интерес Озерова выглядел естественным.
Рязанцев отмолчался, зато Олежка Белобрагин в тамбуре шепнул:
— По ходу, с Расстегаевым в цвет! Группа крови бьётся…
Клыч аккуратно сложил бумаги пополам и убрал в барсетку.
— Спасибо, Даня. Буду должен. Слушай, у меня к тебе ещё вопросик. Один дурошлёп мой родственнику своему клюв начистил. И на него дело завели. Узнай там у себя. Его на понедельник дознавательша Калёнова вызывает. Как она, вообще?
— Олеська — девчонка умненькая. В дознании она сейчас, наверное, самая опытная. Муж её знаешь, кто?
— Конечно, знаю, — снисходительно фыркнул Клыч, понятия не имевший, кто у «Олеськи» муж.
— Начальник розыска, не хухры-мухры! Ты сам знаешь, Рома — парень отмороженный. Придётся очень аккуратно жалом водить. Как звать твоего балбеса?
— Белик Сергей.
— И этого кекса знаю! — Озеров по-детски радовался своей эрудированности. — По малолетке за грабежи сажал. Помыкалова Димки подельник. Гляжу, ты их всех там собрал. Тесен мир!
— Пусть работают пацаны. Лучше, чем снова пойдут гоп-стопы в подворотнях ставить.
— Это да.
Озеров сдувался на глазах, допинга хватило ненадолго. Стал кукситься, подкашливать. Намёки его были шиты белыми нитками.
Клыч поднялся с табуретки. Всё, что надо, он выяснил.
— Даня, ты тут лечись, но не перебарщивай!
— Не-не-не! — Озеров протестующе замотал ушастой башкой. — Не пьянства ради. Ноги пропарю, сто грамм с перцем — и в люлю! Утром буду, как новый!
«Лишь бы в штопор не сорвался, — думал Клыч, спускаясь по лестничному маршу. — Завтра надо будет ему звякнуть».
К сестре он покатил без звонка. График у Любки скользящий, суббота для неё не суббота, но ехать всё равно было по пути.
Люба оказалась дома, с порога потащила за стол.
— Чайку с пирожками! Твои любимые.
На только что вынутом из духовки противне исходили ароматом румяные пирожки с мясом и картошкой. Треугольные, в серединке открытые — эчпочмак по-татарски.
Отказаться было выше сил человеческих. Клыч скинул куртку, разулся, вымыл руки. Сестрёнка жила бедновато, но в квартире у неё всегда чистота и порядок.
Дверь в маленькую комнату была плотно закрыта. Клыч прислушался — тишина.
— Аришка дома? — спросил шёпотом.
Сестра, рачительно пристраивая на заварном чайнике цветастую тряпичную куклу, кивнула.
— Чё делает?
— Уроки учит.
— В школу пошла?
— Пока на домашнем обучении. В понедельник собираемся.
— А к психологу-то ходили?
— Вчерась.
— Ну и как? Есть толк?
— Ой, Аринка целый час у докторши просидела. Докторша Нина Сергеевна — такая приятная женщина. Я в приёмной ждала. У ней там всё так красиво. Фонтанчик журчит, музыка тихонько играет, свечка дымит, ну, такая пахучая…
— Ароматическая. Ты спросила врачиху, когда Аришка психовать перестанет?
— А как же? Я помню, что ты велел. Спросила, так Нина Сергеевна прямо не ответила. Сказала — терпения надо набраться.
Поход к психологу Добровольской спонсировал Клыч. Идею подала супруга. И не просто насоветовала, а договорилась о приёме без очереди у специалиста по детям, которая в городе была нарасхват.
Продвинутая, Клыч гордился, какую умницу в жёны захороводил.
С крепким, настоявшимся до терпкости чаем умял два пирожка. Вкуснотища!
— Лене с Вовочкой, — хлопотунья Любка стала собирать гостинчик.
«То-то они обрадуются, — хмыкнул Клыч, зубочисткой выковыривая из дупла кусочек мяса. — Вовка сморщится, лук начнёт выковыривать — «я варёный не люблю!» А без лука какой эчпочмак? Ленка и вовсе не притронется, она ж калории считает, фигуру блюдёт. Ничё, сам схомячу за милую душу».
— Да куда ты столько наваливаешь, Любаша?
— Бери, бери, Володя. Обидишь.
Клыч вытер жирные пальцы о полотенце. Насупил брови.
— Люба, надо Аришке фотку одну показать. Спросить, этот ли мужик к ней тогда пристал?
— О-ой… Ты думаешь, надо? Только девчонка поуспокоилась.
— Следак всё равно её скоро дёрнет на опознание. Лучше дома подготовим. Деликатно, по-родственному.
— Ну, тебе, Володя, лучше знать. Зайди, покажи, чего у тебя там.
— Я думаю, мне не стоит. Давай-ка сама. Ты мать, тебе сподручней. Держи бумаги.
Любка прошептала: «Господи, спаси», затаила дыханье и покосолапила к детской. Прежде чем открыть дверь, тихонько постучалась.
Вышла — минуты не прошло. Раскосые глаза до краёв наполнены дрожащей влагой. Нижняя губа, оттянутая родинкой-блямбой, тряслась, как студень.
— Говорит, он это-о-о, — на последнем слове сестра заревела басом.
Вторя ей, через дверь прорвался пронзительный вой.
— Ну-ну, Любаш! Успокойся! Водички попей. Аришке отнеси воды. Да отдай же! — бумаги пришлось выдирать, оставив меж намертво стиснутых пальцев оторвавшийся клочок.
Бабские истерики слушать невмоготу. Мозг от них взорвётся! Клыч засобирался.
Ничё, проревутся, крепче спать будут, оправдывал своё бегство.