На мужчину напали, избили, так он отряхнулся и пошел, и забыл об этом, как только перестали болеть ребра. И никто не считает его человеком второго сорта, не называет порченым. Ну отлупили, бывает, дело житейское.
Притом парень обычно получает за дело, а женщина – только за то, что она женщина. Да, официально не виновата, но жених бросает, а родная мать разговаривает через губу.
Наконец Леля вышла с газетным свертком в руках.
– Еле нашла среди форменных рубашек, – сказала она, – не «Монтана», но все же получше того, что на тебе.
– А это точно удобно?
– Конечно. Папа был бы рад, он к тебе очень хорошо относился.
Стас прищурился, вспоминая себя тогдашнего. Волосы до пояса, драные джинсы, наглый взгляд, вечная сигарета… К чему из этого мог хорошо относиться настоящий адмирал?
– Ты врешь, Леля.
– А вот и нет. Когда тебя выгнали из дому, он сказал, что ты мужик и чтобы я к тебе присмотрелась.
– А что ж ты не присмотрелась?
Леля развела руками.
Стас посмотрел вверх и в окне ее кухни заметил женский силуэт, но, возможно, ему просто показалось.
– Ты торопишься? – спросила Леля.
– Нет.
Они сели на скамейке возле клумбы, на которой росли анютины глазки и другая цветочная мелочь.
Стас снова взял Лелю за руку.
– Хочешь, я тебе стихотворение прочитаю?
– Твое?
– Нет. Гумилева. Вот послушай:
Только змеи сбрасывают кожи,Чтоб душа старела и росла.Мы, увы, со змеями не схожи,Мы меняем души, не тела.Память, ты рукою великаншиЖизнь ведешь, как под уздцы коня,Ты расскажешь мне о тех, что раньшеВ этом теле жили до меня.Самый первый: некрасив и тонок,Полюбивший только сумрак рощ,Лист опавший, колдовской ребенок,Словом останавливавший дождь.Дерево да рыжая собака –Вот кого он взял себе в друзья,Память, память, ты не сыщешь знака,Не уверишь мир, что то был я.И второй… Любил он ветер с юга,В каждом шуме слышал звоны лир,Говорил, что жизнь – его подруга,Коврик под его ногами – мир.Он совсем не нравится мне, этоОн хотел стать богом и царем,Он повесил вывеску поэтаНад дверьми в мой молчаливый дом.Я люблю избранника свободы,Мореплавателя и стрелка,Ах, ему так звонко пели водыИ завидовали облака.Высока была его палатка,Мулы были резвы и сильны,Как вино, впивал он воздух сладкийБелому неведомой страны.Память, ты слабее год от году,Тот ли это? или кто другойПроменял веселую свободуНа священный долгожданный бой.Знал он муки голода и жажды,Сон тревожный, бесконечный путь,Но святой Георгий тронул дваждыПулею не тронутую грудь.Я – угрюмый и упрямый зодчийХрама, восстающего во мгле,Я возревновал о славе Отчей,Как на небесах, и на земле.Сердце будет пламенем палимоВплоть до дня, когда взойдут, ясны,Стены Нового ИерусалимаНа полях моей родной страны.И тогда повеет ветер странный –И прольется с неба страшный свет,Это Млечный Путь расцвел нежданноСадом ослепительных планет.Предо мной предстанет, мне неведом,Путник, скрыв лицо; но все пойму,Видя льва, стремящегося следом,И орла, летящего к нему.Крикну я… Но разве кто поможет,Чтоб моя душа не умерла?Только змеи сбрасывают кожи,Мы меняем души, не тела.Леля пожала плечами.
– Видишь? Пройдет время, и ты изменишься.
– Допустим.
– Лель, ты живая, даже если и не чувствуешь себя живой, а значит, заживет потихоньку.
Она улыбнулась:
– В одном ты, наверное, прав. Жизнь все равно идет, даже если идет совсем не так, как хочется.
* * *
