Эта женщина расхаживала по комнате голая, сверкая загорелым задом, и делала вид, что ей до лампочки мои стенания. Она развешивала за окном трусики и прочее кружевное бельишко, которое всегда трепетно стирала вручную, дабы не повредить. Иногда мне казалось, что трусы — это единственное, к чему она бережно относилась.
— Ты взяла деньги без спроса, Джесс. Ты хоть это осознаёшь? — говорил я, стараясь держать себя в руках и не вестись на ее провокации в стиле ню.
Она не отвечала. Надув по-девчачьи губы, продолжала развешивание с таким лицом, будто я один во всем виноват.
— Я понимаю, что брать вещи Труди тебе кажется забавным. Понимаю, что перепрятывать документы правильного нашего Эла тоже сродни шутке. Главное, не забудь, куда их сунула, — поправился я. — Но взять бабло из семейного бюджета и снять гребаный ангар на полгода в гребаных джунглях — это неописуемая дичь! — Я выдохнул и с шумом опустился в плетеное кресло.
Закончив возиться с бельем, она прикрыла окно, из которого парило, как из бани. Взяла с тумбочки пульт от кондея, щелкнула кнопку и, положив его на место, все такая же абсолютно голая, ответила железным противненьким голосочком, отчеканивая каждое слово:
— Да. Гиг. Я думаю, деньги даются тебе просто так.
Я аж опешил. Сел поудобнее, сцепил руки на груди и уставился на нее внимательно — мол, поясни-ка.
— Да, я осознаю, что взяла их без спроса, — продолжала она, расхаживая туда-сюда по комнате. Потягиваясь, как пума в саванне. — Только я не думала, что мне нужно просить разрешения.
— Почему ты не думала? Расскажешь?
— А нужно?
Я кивнул, а сам глядел на ее ананасно-желтый живот, залитый солнцем. Мне хотелось облизать его. Но я все еще сильно злился. Злость и возбуждение были чувствами, что вызывала в других Джесс лучше всего. Она искрила от возмущения, а ее голосок звенел, как скрежет оголившихся проводов:
— Потому что эти деньги и мои тоже. Ты ничего не делаешь, а только снимаешь сливки. И да, моих средств, вложенных туда, такое количество, что даже когда ты дебильно косячишь и выходишь из позиции не вовремя, их все равно остается чертовски много. Ты создаешь вид бурной деятельности, сидишь, уставившись в графики, и рисуешь предполагаемые линии падения и роста. Но это только для собственного утешения. Чтобы убедить себя, что что-то делаешь. А по существу — катаешься на американских горках со страховкой в виде неиссякаемого капитала.
— Все в этом мире иссякаемо, Джесс.
— Разве ты поднял крипту на свои?
— А разве на твои?
Джесс нахмурилась.
— Разве эти деньги были твоими, в прямом смысле слова? — спросил я, раздражаясь все больше.
Она молчала.
— Или, может, это деньги Труди? А? Это Эл решил к ним не прикасаться и жить на свои. Но по существу-то…
Она отвернулась к окну и надулась, недовольная тем, что слышит. Конечно, лучше смотреть на любимые кружевные трусишки, которые никогда не подводили, чем на меня, говорящего правду.
Я продолжил:
— Если они твои, то и Труди. Но вот мне кажется, тут будет более верным утверждать, что это деньги Лауры. — Признаю, что смаковал каждое слово. Знаю, это было не лучшим решением, но она меня выбесила.
— Замолчи! — заорала Джесс так громко, и мне показалось, что шри-ланкийские летучие лисицы, коих тут дикое множество, того и гляди сорвутся с обширных ветвей фруктового дерева. Забьются перепончатыми крыльями в окна, приняв Джессику с ее ультразвуком за свою.
— Ладно-ладно. — Не стоило, конечно, доводить ее. Зря я это сделал.
Джесс схватилась за голову:
— Мы уехали так далеко, чтобы перестать вариться в этом, а в итоге говорим тут о ней чаще, чем в Штатах. — Голос ее звучал обреченно.
Я снизил градус:
— А ты не думала, что будет, если она появится? Что тогда?
Джессика задумалась. Снова стала похожей на разморенную солнцем пуму. Потянулась, закинув стройные руки высоко над головой, так, что грудь ее показалась торчащей, как у подростка.
— Что тогда? — проговорила она, подошла ко мне, лежащему в континентальном кресле, и поставила маленькую ножку на мои крепкие ляжки. Взгляд ее стал таким, какой я больше всего люблю. Он обещал удовольствие и боль. С Джесс по-другому никак. Одно с другим парочкой ходит.
Я продолжил:
— У нас должен быть какой-то план на такой случай. В конце концов, она может захотеть назад свои деньги или вернуть всех в Штаты. Или узнать, что стало с Коулом.
— Лаура не опасна. Она ведь совсем не в себе, Гиг, душка.
— А ты в себе?
— А я в себе. — Она двигала стопу все выше и нырнула ею под мою расстегнутую рубаху.
— Раз ты в себе, то я тоже хочу быть в тебе, — сказал я и, схватив Джесс за ногу, резко рванул ее на себя, перекинул через плечо, кричащую и хохочущую, и потащил в «пещеру».
