— Я так и знала. Я слишком хорошо понимаю мужчин.
Ее хотелось одновременно и придушить, и поцеловать, так она была хороша в своем естестве. Я попытался сосредоточиться.
— Не буду вас переубеждать. — Я ерзал на стуле. Мне не нравилось, что обследуемая перехватила инициативу. — Почему на вас жалуются другие пациентки?
— Потому что я не даю себя в обиду.
— Что вы имеете в виду, Джессика?
— Я не даю им воровать мои вещи. И трогать меня. — Она гордо вскинула подбородок.
— Насколько я слышал, никто вас не трогает. Другие девушки сторонятся вас.
— Это потому, что я объяснила им, что я со мной шутки плохи.
— Как? — спросил я.
— Объяснила, что я богиня Кали. Они теперь держат свои вороватые руки при себе. Боятся кары небесной. — Джессика расхохоталась. — Дремучие ланкийцы все-таки, — добавила она и пристально посмотрела на меня. — Никто не приходил меня навестить? — спросила она, резко переменившись в лице.
— Вы имеете в виду Гига Арчера?
Она отрицательно и немного брезгливо покачала головой. Рот ее скривился в презрении:
— Нет, не Гига. Мой бывший муж меня больше не интересует. Рамзи. Не приходил меня навестить Рамзи Бембо, такой голубоглазый ланкиец, похожий на испуганного олененка? — спросила она беспомощно.
— Насколько я знаю, нет, — ответил я.
Джессика опустила голову и приподняла плечики.
— Что ж. Ладно. — Задумавшись, она машинально крутила перстень на пальце. — А его я отвоевала в честной драке, — пробормотала она себе под нос.
— Кого? Рамзи?
— Нет. — Пациентка разразилась девчачьим смехом. — Не Рамзи. Кольцо! — Она вытянула вперед руку и продемонстрировала мне надетый на безымянный палец перстень. — Одна психическая хотела отнять его у меня. Я расцарапала ей лицо.
— После этого вас привязали к кровати?
Джессика кивнула.
— Что это за перстень? — спросил я.
— Это кольцо Гига. Только не того засранца. Не моего мужа. Это настоящее кольцо из древних преданий. Говорят, оно может помочь человеку избежать наказания за плохие поступки.
— Откуда оно у вас? — спросил я осторожно, понимая, что не должен выказывать недоверия к ее словам. Было похоже, что у Джессики психоз.
— Я забрала его у любимых дядюшек. До тех пор, пока оно было при них, все им сходило с рук!
— Что сходило?
— Всякие непотребства. Ну, вы сами знаете. Благочестивая дева Труди уже наверняка вам рассказала.
— Что с ними случилось?
— С Томом и Тедом?
— Да.
— Пожар, — ответила она. — Не надо было оставлять свою Zippo без присмотра. — И, пожав плечами, она затянула тоненьким голоском:
Путь пешком в Бодхгаю занял у меня много дней. Я их не считал. Просто шел. Ничего больше не было важно. Кроме пути. Кроме пыльных дорог и низкого солнца на замыленном горизонте. Кроме бедняков, чумазых детей с влажными черными глазами, зелено-желтых туков, похожих на армию жуков-листоедов, оказавшихся на выжженной земле. Я был готов закончить свои дни в мутных водах Ганга. Это было даже предпочтительно. Ничего не было важно. Кроме пути. Я пытался простить себя. Ноги стоптались в кровь. Серая пыль забила трещинки. Я хотел боли. Но муки тела не лечили души. Боль вцепилась в меня, как голодная хищная кошка, и грызла, мусолила, обгладывала косточки. Я был где-то вблизи Бодхгаи, но чуть-чуть не дошел до храма Махабодхи. Видел его пирамидальную, как маяк, верхушку над деревьями, но упал. Упал и тогда подумал, что теперь свободен. На груди у меня висела тряпичная сумка, которую на прощание вручила бабушка. Перед тем как отключиться, я услышал ее вкрадчивый голос: «Есть то, что рождается в благости, а есть то, что в страстях. То, что рождается в страстях, вымаливается и очищается благодеяниями».
Я думал, что умер, но проснулся в местном ашраме. Не знаю, сколько я проспал. Это была большая комната с матрасами на полу. Чистая и светлая. Я думал, что один, пока не услышал голос кого-то, сидящего позади меня:
— Мы перебинтовали твои ноги и обработали их. Разве можно отправляться в такой длинный путь в такой скверной обуви? — В голосе была мягкость материнской ладони и тепло печного огня. Я попытался оглянуться, но не смог. Тело не слушалось. Болела каждая мышца.
— Не надо, не шевелись. Лежи спокойно. Я пришел поговорить с тобой. Ты, наверное, хочешь рассказать, почему так страстно шел к самоуничтожению?
— Я был не прочь упокоиться в водах Ганга, но дошел до Бодхгаи, — ответил я.
— Это я вижу. — Человек замолчал. — Замечал ли ты, что у жажды чувственных удовольствий обратная сторона в избегании их же? Так же, как у жажды жизни обратная сторона в жажде смерти.
— Наверное. — Я пожал плечами. — И что это должно значить?
— То, что по большому счету неважно, как страстно ты хочешь жить, потому что так же страстно ты хочешь умереть.
— Не понимаю. Не надо хотеть жить, чтобы не захотеть умереть?
