Мир оккупируют ограниченные, но прожорливые существа – лукраедки. Эти головобрюхие славятся умением не только запрещать и стращать, главное их призвание – пилить бабло в раблезианских масштабах. В фокусе сюжета – попытка самозванного поэта, наказанного «за дело» отлучением от свободы, противостоять самозванной власти, не переставая над ней подтрунивать. Но возможно, эти лукраедки – просто порождение фантазии неудачливого рифмоплёта, помещённого на излечение в «дурку». Его неожиданно обретённая способность пророчествовать не может не заинтриговать лукраедок, падких на всё мистическое. И вот уже разношёрстная команда помощников экстренно рекрутирована в помощь герою, дабы он не захлебнулся в потоке заказов, организованных расторопными вертухаями. Но только старая – подзабытая – любовь способна скрасить его суровые будни нового Нострадамуса, да и она, возможно, не более чем глюк. И только старая – воскресшая – любовь поможет ему вырваться на свободу – но не факт, что вырваться насовсем.
Исх. 8:6
Сигизмунд Декозлов, рифмоплёт,
«Ода гиене и ждущей её геенне»
Чжуан-цзы
Силы есть только на то, чтоб разлепить глаза, но оно того сто́ит. Да и не слеплять же их вновь, единожды разлепивши.
Вместо неба в алмазах – блин с ушами на фоне потолка с лампочкой. Нет, это даже не блин, это маленькая скуластая мордочка с беспокойными глазками. А вот теперь это уже и не мордочка, это выдающихся размеров рожа – новославянско-печенежская с древнемонгольско-половецким довеском, широкая, как евразийская степь. И снизу присобачено подобие туловища. Прям лукраедка какая-то.
Лукраедка наблюдательна, она заметила, что я проснулся. Не стоит недооценивать лукраедок!
«Очнулись?»
Она ещё не знает слова «проснулись». Не беда, научим.
– Проснулись. Про-сну-лись. Мы изволили проснуться. Бумагу. Дай-те по-жа-луй-ста лист бу-ма-ги. Мне надо записать, пока не забыл.
Пока я не забыл, как вы называетесь.
«Погодите с бумагой. Бумагу заслужить надо».
Это как? Может, встать на задние лапки? Рад бы, да вот правая нога не позволяет ввиду прикованности к оконной решётке.
Прикладывает к своему уху какую-то чёрную плитку. Это он так звонит – наверное, другой лукраедке. «Да, очнулся. Будет сделано. Будет сделано. До свидания, това… Такие люди к нам едут!»
Синхронно перевожу для всех желающих и не желающих с лукраедочьего, который осваиваю на лету: «Такие люди» – значит, «такие лукраедки»! И следовательно, в данном месте лукраедок скоро прибудет, но где-то в менее везучем месте их из-за этого, увы, убудет.
«Тихо, решётку сломаете!»
Ну сломаю эту решётку, и что? Ещё пару лет накинете к моему и так уже, очевидно, пожизненному? Будет бесконечность плюс два! Да я сейчас вообще вам всё тут нафиг переломаю, вы во мне силы будите прямо былинные. Вы меня заводите. Меня от вас колбасит. Может, я влюбился! Неужто же в лукраедку? А в кого же ещё?
– Зачем на мне кандалы или как это называется? А цепочка эта зачем?
«Это браслет, сами просили. Уже забыли, что ли?»
Врёт как по писаному и знает, что я знаю, что он врёт как по писанному на телесуфлёре. Но не спорить же с лукраедкой. Не спорить же с любимым. Или с любимой? Лукраедка – это она или он? Ставлю на «оно».
– И чем я мотивировал такую странную просьбу?
«Ты чего, серьёзно, забыл? Или ты так прикалываешься? Ты же лунатик. Ты сам боялся упасть и разбиться. И мы за тебя боялись, ты нам как родной стал».
Это вторая, что ли, лукраедка там подаёт свой весомый голос? Точно, оно, и ведь тоже аппетитная лукраедка! Нам нужно больше лукраедок, аппетитных и разных! Жаль, меня на всех вас не хватит.
Упасть и разбиться на мелкие кусочки – конечно, я этого боюсь. Но ещё более меня тревожат возможные негативные последствия такого необдуманного – хоть и непредумышленного – деяния. Вот пойдёт лукраедка босиком по росе – нектар собирать, – и поранит об меня свои нежные щупальца.
– Я передумал. Снимайте цепь.
«Конечно. Сей момент! Уже бегу за ключами».
Лукраедкам весело – и я улыбаюсь, отныне – уговорили – я буду всегда улыбаться, вам не увидеть меня подавленным.
«Оправиться не желаете?»
Ещё как желаю. Пусть лукраедка подержит судно. А второй пусть
«Зубки почистить?»
Почистить, почистить. Пёрышки почистить, каждое пёрышко. И подмыться желаю. Я не могу общаться с
«Ладно, давайте мы вас отомкнём пока, а вы сами оправитесь».
Не хотите судно держать – не надо. Я дважды такое не предлагаю.
– А где тут оправляльня?
«А вот же она! Забыли уже?»
И впрямь забыл. Это чем они меня так вырубили: таблетками или уколом, интересно? Скорее уколом, иначе с чего бы так под правой лопаткой саднило?
– Да, и крем какой-нибудь дайте. Нету – ну закажите к завтрему. До завтра мы с вами доскрипим, как думаете? Вот и чудненько. А то кожа очень сухая – вода у вас, что ли, такая?
«У вас полчаса на всё про всё. Через полчаса вы должны сидеть вот здесь выбритым, сытым и радостно улыбаться».
Раз должен, значит буду сидеть сытым, выбритым и накрашенным. И улыбаться, как ни в чём не бывало. Вот здесь – это значит в закутке – там, за ширмочкой. Там одно кресло – надо полагать, моё, так как оно соседствует всё с той же оконной решёткой, – противостоит четырём другим. Ведь я же не блудник какой-нибудь вавилонский – в постели клиентуру принимать. Между креслами – столик, на котором – ой-ля-ля! – благоухает мой завтрак. Ожил он, хавку почуяв! Условия просто сказочные по сравнению с тем, что сумела сохранить моя память, но лучше б не сохраняла.
